Стюардессе Жанне было всё равно, что происходило кругом, её рейс улетел с два десятка лет тому назад, позабыв позвать следом алюминиевым крылом, а негритянский абориген заблудился в сонном краю барабанов да жёлтых банановых деревьев, пригретых солнцем тропической Боливии.
Николас под боком шевельнулся. Промычал что-то непонятное, разлинованное по выверенным клеточкам да полосочкам, блеснул этим своим нервирующим радужным браслетом, чертящим для мира новую пацифистскую дорогу, на стези которой все вдруг заново становились немножечко чуточку более равными и могли сами решать, кого, когда и для чего им хотеть-целовать-любить.
К тому времени Мишель уже хорошо понял, что белоголовый чудак нарочно мельтешил перед ним разноцветной вычурной радугой, нарочно окунался в глаза медленными скользящими взглядами, чересчур пристально и внимательно хватаясь за каждую щепотку отданной взамен реакции.
Запоминал, что мальчишка с непривычной глазу внешностью всё прекрасно замечает, улавливает, пробует на вкус, делает свои выводы, как будто бы даже принимает правила предложенной игры, но…
Не уходит.
Не по-английски, не по-французски, не просто по-человечески — никак вообще.
Мальчишка всё так же оставался рядом, терпел, неосознанно хватался, пробиваясь сквозь собственный удушливый страх, трясущимися анемичными пальцами за ускользающую надежду и неумело вышептанную молитву, чтобы жёлтый автобус затерялся нынче ночью в вечных снегах и вечном Рождестве, чтобы сбавил ход, заглушил мотор, перегрелся или перегорел, забыл повторённый по кругу путь и никогда не довёз его до пункта скорого назначения, у которого, если признаваться самому себе по-искреннему, а не как принято, никто никого не ждал, никто никем не интересовался, повторяя разбитой пластинкой заезженный хит в исполнении вековечных «Всё Как У Людей».
— В детстве я предпочитал верить, будто добрый Санта приходит только к тем, кому особенно плохо и кому он в разы нужнее. Например, к калекам, к тем, кто неизлечимо болен, кому совсем нечего есть, негде жить, не с кем поговорить… — голос белого пса удивительным образом сливался с качкой мягко гудящего автобуса, оплетал внутренности бессильно поддающегося его чарам Мишеля, не позволяя ни перебить, ни показать зубов, ни сказать ни единого слова противящегося недовольства. Юноша, поддавшийся и оглушённый, слушал, следил краем глаза за плавными «па» подрагивающих собачьих пальцев, всё пытающихся и пытающихся к нему дотянуться, дотронуться, приласкать… — Эта вера отчасти помогала мне держаться. Наверное, я имею право сказать, что мне не очень повезло с детством, и хотя мне всегда мечталось встретиться с добрым дедушкой, разносящим свет, любовь и неподвластные никакому человеку подарки, мысль о том, что кому-то бывает хуже, действительно подбадривала. Когда я сообразил, что на свете, должно быть, миллионы тех, кому поганее, чем мне, раз Санта не успевает показаться даже ни на один глазок, то неожиданно сумел твёрдо подняться на ноги и раз и навсегда прекратить себя жалеть… Правда, со временем всё меняется, и свойство это не то чтобы такое уж хорошее, Миша… Не согласен?
Отзвук собственного — странно и непривычно искаженного — имени из чужих губ казался Бейкеру до дрожи нереальным, отдающимся в крови лёгким призраком безымянных опасений, каким-то таким особенно жестоким, будто бы у вечного на тысячу лет сухоцвета распустились вдруг зелёные листья, познавшие солнечные касания и тут же снова отмершие, ушедшие, свалившиеся к корням грудой коричневой шелухи.
Он, чем дальше, тем неостановимее теряющий прежнего себя в причудливой магии ночи всех ночей, тряхнул от греха подальше головой, вернул лицу натянутый угрюмый оскал — одной лишь жалкой привычкой да на всякий, не особо чем уже способный подсобить, случай. Недовольно и недоверчиво пробурчал пустое ничего о таком же пустом ни о чём, сам не зная, приглашает продолжить начатый рассказ или предупреждает, что пора прекращать.
Уайтдог, впрочем, без особых раздумий выбрал тропинку первую, донельзя колючую, заброшенно-терновую, в цвет пролитой крови. Одарил мучающегося сомнениями юнца ласково-грустной улыбкой и, закончив, наконец, вертеть в руках свои бестолковые игрушки, грузно откинулся на спинку сиденья, запрокинув голову да уставившись в серо-чёрную темень подрагивающей наверху полки.