— Спустя годы я, что называется, вырос и, сам того не заметив, начал думать, что всё это время ошибался. Что Санта Клаус, наоборот, прилетает лишь в те дома, где, как ты и сказал, действительно живут хорошо. Где накормленные здоровые дети, жизнерадостные пушистые питомцы и вроде бы ладные любящие семьи. Где не случается никаких сальто-мортале, где никто не знает, как выглядит дыра дырейшая и где вообще имеются деньги набрать злополучный номер да вызвать к себе на ночь личного продажного Санту — этакая маленькая слабость, ежегодная необходимость, дабы потешить самих себя, поддержать в жаждущих новых игрушек детишках веру, хоть вера та им давно уже и не нужна, ну и, быть может, тупо так покрасоваться перед чуть более стеснёнными в средствах соседями. Санты-то, думается мне, стоят в нашем с тобой мире отнюдь не дёшево… Наверное, я стал ужасным человеком. Наверное, с возрастом многие из нас приходят к чему-то такому, но… я никуда не могу подеваться от этих мыслей, сколько бы ни пытался, понимаешь… Честное слово. Когда-то я верил в передовицы о несчастных калеках, нуждающихся во внимании доброго деда с набитым красным мешком, а теперь верю передовицам другим, где этот самый дед летит к тем, у кого десертный кусок жирнее да слаще, а под ёлкой оставлена пухлая пачка зелёных банкнот… Вот так вот, отвечая на твой замечательный вопрос, я и верую в Санта Клауса, Миша.
Он снова улыбался — теперь разодранно и разорённо, по-осеннему и с пыльной порошей на дне потускневших да постаревших на добрый десяток украденных лет зрачков, и Мишель, впервые выдержавший направленный на себя вопросительный взгляд, в итоге лишь чуть неуклюже кивнул в сторону развешанных тут и там безделушек, сонно перемигивающихся в жёлтых лучах искусственной лампочки.
— Тогда к чему эта дребедень, если ты… Если всё так?
На всякий случай он предупреждающе насупился — понятия ведь не имел, какие ещё фокусы собирался выкинуть непредсказуемый и сумасшедший знакомый незнакомец, а преждевременно открываться, признаваться и принимать при всём огромном желании позволить себе не мог.
Уайтдог, рассеянно проследивший за синим-синим взглядом, задумчиво сморгнул, вильнул из стороны в сторону головой, словно бы напрочь успев позабыть о том, чем ещё только что занимался с усердием октябрьского жнеца на пшенично-тыквенной жатве.
Лишь много позже, когда Бейкер вновь недовольно зарычал себе под нос, кое-как нагнал упущенное, встрепенулся, собрался, просиял и… сволочь же такая, совсем того не гнушаясь, с игривой усмешкой продемонстрировал мгновенно вспыхнувшему мальчишке кончик дразнящего розового языка.
— А-а-а… Вот ты о чём. Так это вовсе не для Санты. Это для тебя и меня. Немного уюта никогда не помешает, верно? Особенно в ночь на Рождество. Я сейчас возвращаюсь домой из очередной пресловутой командировки, и хоть в доме том никто меня не ждёт, отказать себе во всей этой… дребедени, позволь мне снова у тебя позаимствовать, отчего-то не смог. Подумал, что вдруг хоть однажды за всю мою жизнь она пригодится и… Не знаю уж каким чудом, а и правда вот… пригодилась. До сих пор в это поверить не могу, по правде тебе сказать… Так что это всё только для нас тобой, глупый. Только для нас.
Это последнее «для нас с тобой» прозвучало настолько изнанкой навыворот, настолько с поднявшимся к покрасневшим вискам сердцем и настолько… болезненно-лично, что Мишель даже не нашёл в себе сил вставить в разбирающий по кускам монолог ни малейшего слова, звука, жалкого писка.
Передёрнулся только поднявшимся из занывшего желудка кусачим холодком, уставился себе под ноги и, обескураженно хмурясь, не замечая того, что делает, принялся теребить ногтями проглядывающую в разрыве между бёдрами подушку сиденья, едва не выдирая из той шматки жёсткой сопротивляющейся плоти.
Перед глазами само собой прорисовалось позабытое, подтёртое туманами минувшего времени лицо, к которому неотступно нёс рокочущий железный зверь: лицо, чей обладатель когда-то касался дремлющего и неумелого подрастающего тела, шептал обещания и заклинания откровенной истомы, трогал и пробуждал, приоткрывая вкус протабаченного взрослого мирка, впоследствии оказавшегося настолько мерзким, что от воспоминаний тех раз за разом хотелось протошниться, запуская трясущиеся пальцы на обманутую глубину.
Лицо, которого никогда больше не желалось видеть, но глупые бездомные ноги всё равно зачем-то тащили вперёд — подчинялись по старой памяти, привязи и неспособности перегрызть давящую цепь увлекающего на дно мёртвого якоря.
Уайдог рядом снова зашевелился, снова полез в наполовину опустошённую сумку, выуживая оттуда пару белых чайных пакетиков да пригоршню пропахшей корицей апельсиновой золы.
Осторожно притронулся самыми кончиками мягких подушечек к плечу покорно оставшегося задыхаться Мишеля, придвинулся ближе и сам, едва не касаясь долгим истомлённым выдохом полыхающей розовым шалфеем щеки…