Он никогда не хотел слышать миллионов мусорных слов, не хотел видеть искусных, но едко-приторных в самой своей сердцевине экивоков, не хотел сопротивляться пламени впервые затеплившегося с новорождённой силой сердца, воскрешённого жестокой фантазией такого же жестокого старика в красном оленьем камзоле, а потому…
Потому…
— Замолчи… ты… Замолчи… Я и так всё… понял… я и так всё… тоже… как и ты… но это не значит, что… это ничего… я не знаю, ясно тебе, что с этим со всем… не знаю я… — простонал он онемевшими губами, глазами, воздухом, зубами — Господь один разберёт, чем.
Зажмурился, слизнул с нетерпеливого горького рта жгущийся перец и, потянувшись навстречу, позволил губам Уайтдога — напоенным безвредным целованным алкоголем, одуревшим и жадным до подземного заколдованного рубина — подарить забившемуся непокорному телу первый глубокий поцелуй, проникающий в нутро плавным укусом пернатой лебяжьей змеи.
Он разрешал себя целовать, разрешал собственному податливому существу откликаться и принимать, жадно цепляясь пальцами и глотая изучающий язык, сдирая ногтями мех и вязь вязаного кардигана, вжиматься спиной в холодящее душу стекло, а грудью — в вес чужого настойчивого и горячего тела. Жмурил страшащиеся подглядеть запретное глаза, подчинялся, поддавался, разрешал почти полностью опрокинуть себя на прогнувшиеся сиденья, проникнуть ошпаривающими влажными ладонями под одежду, огладить вжавшийся живот, твёрдые бока, выступающие рёбра, пересчитать извечно выпирающие кости, сомкнуться замком на пояснице.
Стиснуть, сгрести, подмять, обездвижить, заставить выгнуться и прильнуть, привлекая так тесно, чтобы дышать становилось критически нечем, а после — снова и снова целовать.
Целовать хмельно, целовать алчно, целовать с языком и без, с укусами и проливаемой по винным каплям нежностью, с коленом между ног и упоительной медовой негой трепещущего оживающего тела, растворяющегося в чужом желании, в страшном клятвенном обещании, будто в одну ночь в году можно побыть для кого-нибудь нужным, можно поверить в чёртову сказку о добрейшем Санта Клаусе, потерявшем своих оленей да заблудившемся в жёлтых автобусных снегах, можно за просто так покориться, можно с концами позабыть, кто ты есть и кем когда-то был.
Забыть ненужные лица, забыть саму память, забыть пришивающие к земле глаза и триллиарды бесконечно одинаковых раздробленных людей.
Забыть дожидающуюся где-то там, между гранью потёмок и скорого утра, остановку, забыть, что железный зверь продолжает нести и нести, не зная сожаления или усталости, на неминуемую гибельную встречу.
Забыть.
Обо.
Всём.
На короткий миг, на короткую секунду остановившегося времени, на что-нибудь, куда-нибудь, зачем-нибудь…
Забыть и, тая в чужих распаляющихся руках, в чужой дрожи и губах, повторяющих одну и ту же беззвучную мольбу на вытянутой языком мучительной ноте «соль», повстречать и почти полюбить своё первое, единственное и, должно быть, последнее за странную человеческую жизнь живое рождество.
🦌
— Эй, Миша… Миша… Мишель…
За стёклами постепенно светало, и разводы спрессованной воды, сотканной из чужого дыхания, батарейного тепла и барахлящего кондиционера, давали причудливые волнистые узоры, за которыми город оборачивался никаким не городом, а раздробленной пещерой великана-Имира; стены наряженных домов становились горными кулуарами, крыши позвякивали смёрзшимися льдинками, перепевом молочного вымени небесной оленихи, вскармливающей слабое и слепое потомство оставшихся без истинной матери людей.
Вьюга, бушевавшая всю долгую ночь напролёт, поднималась сильнее, ярилась, билась безрогой головой о жалобно потрескивающие стекляшки, и Мишель, изо всех сил старающийся не слышать вышёптывающего его имени пса, рассеянно думал, что в такую метель, когда белым-бело и от неба не осталось ни зги, так легко, должно быть, потеряться. Раз и навсегда заблудиться, унестись вместе с дикими совами и сорванным чьей-то рукой можжевельником, пуститься по улицам эхом отгремевшего накануне бессмысленного шлягера, рассказать кому-нибудь байку о бабушке-кондукторше, что продолжала пробивать билеты стареньким довременным компостером, оставаясь уже с целых две тысячи остановок невозвратимо мёртвой. Можно было бы подобрать потерянный римским призраком вавилонский разговорник, выучить несуществующие смешанные языки, свернуться сгустком ветра в чужой сумке и позволить унести себя прочь — от асфальта, от дымных труб, от нелюбимого лица, которое потеряло детали и краски, от чужого смыкающегося монохрома.
— Миша…