Чтобы успокоить дыхание, она стала дышать через нос, задерживаясь на каждом вдохе. Потом почувствовала, как под мышкой заструился пот. Слава ничего не знает, в этом она не сомневалась, но Женя другое дело, дети ведь все чувствуют…
Показалось, что пощипывает кожу – в том месте, где раньше торчал стебель. Но рана затянулась, и осталось только небольшое вздутое пятно, как после манту. Правда, когда Кира сдавливала его пальцами, из центра выступала крошечная кровяная капля. Ничего, заклеила пластырем, перестала трогать. Она простила Зорева. Как не простить? Чем больше она думала, тем хуже помнила, что произошло. Может, он ее не услышал? Может, принял ее боль за желание? Как-то во время его ласк она сама сильно укусила себя за запястье. «Какая ты дикая», – сказал он, указывая на вмятины от зубов. Ее рука лежала у него на животе. Она улыбнулась. От одного воспоминания об этом по коже бежали мурашки, а щеки краснели. А что, если Женя может читать ее мысли? Она убрала руку с его лба и тут же положила снова. Какая бредовая мысль… Но вдруг Женя приподнялся, посмотрел на нее блестящими глазами, и она остановилась на полувздохе.
– Мам, – сказал мальчик, – мне в туалет надо.
Выбравшись из-под одеяла, Женя бодро спрыгнул на пол. Шел на поправку. Когда он исчез в коридоре, Кира закрыла лицо руками и тихо взвыла. А потом услышала, как заколотило по оконному стеклу.
Наконец пошел дождь. Прорвав пелену дыма, он обрушился с треском на поселок. Кира распахнула окно. Она вдруг вспомнила, как пахнут прибитые ливнем цветы и листья, какой всепроникающей бывает мокрая сырость и как далеко разлетаются запахи. Прибежал Женя, и оба смотрели, как, приветствуя дождь, жители вышли из своих домов и столпились, выбивая подошвами водяной пар из земли.
– Мам, мам, смотри, – засмеялся Женя. Он выставил под дождь ладони, и капли разлетались в разные стороны, как искры бенгальского огня.
– Да, – кивала Кира.
– А сок яблочный? Свойские яблоки…
– Мам, ну тяжело ведь тащить.
– Возьми, Толя любит.
Оля развела в стороны сложенные в сумке вещи, втолкнула между ними буро-желтую банку. Когда она тащила сумку за собой по сыпучей щебенке, та дребезжала на всю улицу дурацким
Мать провожала их до автобуса. Аришка бежала на три шага впереди – неуправляемая,
За два дня до того девочка разболелась. «Это вы позавчера к тетке Тамаре за молоком ходили, она позавидовала», – сказала Олина мама.
В дом привели знахарку. Женщина попросила сырое яйцо, разбила его над стаканом и поднесла к Аришкиному темени. В глянцевом желтке она разглядела черное пятно – несомненно, плохой знак. Пробормотав молитву, приказала вылить яйцо, разбить стакан и закопать осколки. Денег не взяла, а когда Оля вышла проводить, обернулась к ней и быстро сказала: «Смотри, дочка за отцом пойдет».
До отправления автобуса оставалось двадцать минут.
– Толе привет от меня передавай, – кивнула мама. – И не сутулься.
Оля ездила к маме сначала один раз в год, а когда Арина подросла, дважды – в начале лета привозила дочку, а в конце – забирала. Обратно возвращалась автобусом до Москвы, затем электричкой до станции и, наконец, автобусом до Горячего. Иногда с ней приезжал Толя, но не в этот раз – вместе с другими мужиками он работал на ферме.
К автобусу подтягивались женщины. Они ехали в Москву, чтобы на большом пестром рынке набить холщовые сумки футболками и лосинами, а потом продавать их с лотков. Автобус был специальный, он шел до самого рынка. Оле добираться оттуда было неудобно, но проезд стоил дешевле, чем рейсовым, а денег и так не хватало.
– Когда мы уже поедем, ма-а-ам, – затянула Арина. – Когда-а-а-а-а-а…
Оля смотрела на женщин, шумных и смешливых, оторвавшихся наконец от мужей и родни, воссоединившихся на сутки с подругами-торгашками. Кого-то она встречала на рынке в прошлую субботу. Оля рассматривала их, пытаясь угадать, что их беспокоит и о чем они думают. С детства фантазии о других людях были ее любимым занятием. Иногда она путалась в них, спрашивала, например, у учительницы:
– А как ваша собака?
– Какая еще собака? – удивлялась та.
– Ну как же… – начинала Оля и тут же вспоминала: не было никакой собаки.
В автобусе Арина махала бабушке через стекло. Оля не видела дочку целое лето и очень скучала, но за пять дней, что они провели вместе, так вымоталась, что теперь чувствовала только усталость. Опустившись на сиденье, она набрала Толе.
– Мы сели… Что?.. Да, на восьмичасовой приедем… Хорошо, до завтра.
Она сразу все поняла: за пять лет совместной жизни научилась определять его состояние по вздоху в трубку.