– Пошли! – Закончив ритуал, Поля спрыгнула со ступенек и бесстрашно шагнула в темноту.
Отправить ее в художественную школу предложила учительница изо – беспечную размашистость линий она приняла за уверенность рисовальщика. Бабушка подхватила эту идею, обнадеживая себя, что, увлекшись чем-то, девочка научится усидчивости. Художественной жилки у Поли не было, и рисовать она не любила. Но ей нравился уголь, и, растирая черным по шершавой бумаге, она катала под пальцами приятное тепло тлеющей древесины. Все свои рисунки она бросала неоконченными и никогда к ним не возвращалась. Даже за мольбертом Поля оставалась оживленной – всегда на виду, как линия горизонта.
Кирилл не разговаривал ни с кем и был на голову выше каждого. В отличие от других ребят и девчонок, которые ходили в художку, потому что больше идти было некуда, и, слушая за штудиями про злобного гения, трепались, кто с кем целовался на дискотеке, он был действительно увлечен рисунком. Кирилл жил вдвоем с матерью, которая прислуживала в церкви, и учился рисовать, чтобы расписывать длинными лицами святых храмы. Они жили в половине старого черного дома, который делили с пьяницами. Оксане было за сорок, когда она забеременела Кириллом. Отцом мальчика был этнический немец, он эмигрировал в Германию еще до родов.
Однажды Поля готовилась к докладу по отечественной истории и прочитала про Яна Палаха. В год, когда советские войска вошли в Чехословакию, двадцатилетний юноша вышел на Вацлавскую площадь, снял пальто, достал пластмассовую бутылку, облил себя бензином и чиркнул спичкой. Через секунду, охваченный огнем, он упал на мостовую. Кто-то – то ли водитель ходившего тогда по площади трамвая, то ли какой-то прохожий – набросил на пылающее тело пальто и сбил пламя. Юношу доставили в ожоговое отделение, где он вскоре умер.
Из одной проповеди Поля помнила, как «пролил Господь на Содом и Гоморру дождем серу и огонь от Господа с неба, и ниспроверг города сии, и всю окрестность сию, и всех жителей городов сих». История Палаха ее заворожила, и она долго всматривалась в его портрет. Было что-то знакомое в этих черных вихрах, в пронзительных широко посаженных глазах, в тяжести кончика носа и едва очерченных скулах. Вечером, в художке, вяло выцарапывая на бумаге гипсового мальчика, она поняла, что те же волосы, глаза, нос были у Кирилла.
В Масленицу мальчишки гнали собранные по поселку шины и, уложив в высокую башню, поджигали их. Липкой резиной они пачкали палки и метили черным девчонок. Девчонки визжали, уворачиваясь. Ребята постарше надевали холщовые перчатки, брали лавовую черноту в руки и ставили отметины прямо на девичьих лицах: размазывали теплую вонючую массу по кричащим губам. Поля тоже отпросилась посмотреть на пылающий столп. Она увязалась за одноклассницами, но в гомоне толпы потерялась и пошла прямо к огню.
Кто-то из старшеклассников – она не успела рассмотреть лицо – толкнул Полю в грязный сугроб и склонился над ней, размахивая перед глазами черной ладонью. Она зажмурилась, почувствовала, как прошлась по рту шершавая перчатка. Гоготнув, парень крикнул:
– Первая готова, на хуй!
Она видела, как над костром порхают искры, а потом в сердцевине у него что-то хлопнуло, и огонь выпрямился, взметнулся прямо в черноту неба. Ребята отпрянули, оробев. У одного загорелась перчатка, и, отчаянно матерясь, он отвел от себя ладонь, будто так мог отдалить и боль, и в ужасе замахал рукой, пока кто-то не додумался толкнуть его в отполированный пеплом снег.
Поля встала и отряхнулась. По дороге домой она сделала крюк до старой водоразборной колонки недалеко от церкви. Напирая на железный рычаг, ловила в ладони воду, терла руками черное лицо, но только еще больше пачкалась.
– Ты так не отмоешь.
Поля оглянулась.
– Холодным не отмоешь.
Это был Кирилл.
Поля снова потерла лицо. Кирилл смотрел на нее секунду, а потом достал из нагрудного кармана маленький сверток:
– На вот, держи.
На белом платке с вышитым в уголке крестиком лежал кругляшок просвирки.
– Это тебе платок, вытереться.
– А можно?
– Можно.
– А это?
– Давай пополам.
Кирилл разломил хлеб на две части. Одну проглотил сам, а другую вложил в черный Полинин рот.
Поля шла домой, и обступавшая ее темнота была сверхлучезарной – такой прозрачной и сияющей, что ни один убийца не сумел бы спрятаться в ней. Она ощупывала внутри себя новое – открывшуюся ей величайшую тайну. Как будто она могла видеть мир глазами Бога.
Дома, свернувшись в кровати, Поля поднесла к губам руку и впилась зубами в мягкую мышцу оттопыренного большого пальца. Боль жаром разлилась по ладони. Утром у нее начались первые месячные. Раньше бабушка рассказывала ей: редко, но все-таки иногда случается, что кровоточат образа Христа и Божьей Матери и это признак святости, и Поля решила, что Бог отметил ее, сделал равной себе. Когда бабушка сказала, что значит это совсем другое, что она не Богом стала, а женщиной, Поля спросила:
– А может быть, что Бог – женщина?
Бабушка влепила по лицу:
– Чтобы я этого больше не слышала.