За деревьями, среди гогочущих мальчишек, она вложила в губы сигарету. Учительница Марина Николаевна их не видела – разговаривала на тропинке со знакомой, – но если бы и заметила, ничего бы не сказала. В конце концов, она им не надсмотрщик, а рисование – это не основное, а дополнительное занятие.
– Огоньку? – предложил Мишка. Он чикнул зубчатым колесиком зажигалки, и из-под крышки вырвалось маленькое пламя.
Кирилл так и сидел, склонившись над рисунком, и, глядя на его сгорбленную спину, Поля загадала: «Если он обернется, пока тлеет сигарета, значит, я ему нравлюсь».
Первый пожар Поля устроила в четыре года: подожгла обои, которые лежали под лакированной деревянной кроватью. На едкий запах дыма прибежала бабушка и увидела вознесшийся до потолка огненный столп и девочку, загипнотизированную этим зрелищем.
Но это было только начало. Ее ладони и колени были в ссадинах, ботинки и платья – в земле, а комната – в пластилине, красках и еще бог знает в чем. Она резала скатерть на бахрому ради веселья и вспарывала набитые легким гусиным пухом подушки, потому что скучала по снегу. К десяти Полиным годам бабушка считала ее способной на все. Лупоглазое недоумение девочки приводило ее в бешенство, вызывало желание сделать больно – чтобы предостеречь, чтобы научить.
Мать Поли ушла, когда девочке исполнилось три, и та осталась с отцом и бабушкой. С ранних лет она называла бабушку мамой, хотя та никогда на этом не настаивала.
Отец Поли зимой ездил вахтой в город, а летом подрабатывал в поселке – копал огороды, ставил заборы и теплицы, но чаще коротал время в большой комнате на диване перед телевизором. Во второй, маленькой, спальне обитали Поля и бабушка: узкие кровати стояли по стенкам, а между ними – трельяж. За окном чернели сараи и маршировали белые гуси. В ногах была маленькая чугунная печь. В конце девяностых в котельной пропал мазут, поэтому зимой в квартирах было холодно, как на улице. Жители ставили такие печки и топили дровами, выводя трубы через чердак. Морозными зимними днями над крышами стелился густой черный дым, а в квартирах стоял запах костра. Другой мебели в комнате не было. Одежду Поля хранила в шифоньере в зале, а уроки делала за столом в кухне.
Бабушка получала пенсию и брала халтуру на заводе. Когда там было много заказов, складывание коробочек для лекарств отдавали на сторону и платили по пятьдесят копеек за штуку. Бабушка приносила стопки картонных листов домой, а возвращала большие мешки, груженные легкими серебряными ларчиками.
Чем старше Поля становилась, тем отчетливее бабушка видела, что девочка, резвая и дикая, ей неподвластна, и она отвела ее исповедоваться. Поле нравилось, как в церкви блестят золотые оклады икон и как горячо пахнет ладан. Когда священник в парчовом одеянии, от которого она не могла отвести глаза, спросил ее о грехах, Поля прямо перечислила все свои преступления. Особенно отметила, что злит
Пока Поля с бабушкой стояли в лавке, пришли четыре мальчика лет восьми. Они купили самую большую свечку и попытались поставить ее под какой-нибудь иконой, но свеча была очень толстая и не влезала в подсвечник. Мальчики мучились, плавили ее над огнем, оживленно ковыряли маленькими ногтями. На шум вышел батюшка. Он взял свечку и спросил, кому мальчики хотят ее поставить.
– Кошечке! – ответили мальчики.
– Кошечке нельзя, – сказал священник строго, – тут вам не зоопарк.
Поля стала молиться за каждую подъездную кошку. Она пробовала делать это истово, как старухи в церкви, отвешивая поклоны до самой земли, и испытала возбуждение, какое бывает, когда летишь с ледяной горы на скрипучих санках. Заходясь от восторга, она повторяла «Сущий на небесах!» с радостным детским смехом и долго не могла понять, с чего так завелась заставшая ее за этим действом бабушка. Ссутулившись под криками «Бог тебя накажет! Он видит тебя насквозь!», Поля поняла: что бы она ни делала, все всегда будет неправильно. Просить прощения бесполезно, и ей остается только одно – ждать наказания.
– Ты что, влюбилась, что ли? – спросила, чиркнув спичкой, Мила, когда они вышли из художки.
– Ну да, – отозвалась Поля.
– Дура!
Тогда в роще Кирилл так и не обернулся на нее, но, когда после пленэра все складывали свои рисунки в школьном классе, Поля подошла к нему и выхватила из рук бумажный лист. Черные деревья застыли над обрывом, но в этом спокойствии было что-то тревожное – будто вот-вот налетит ветер. Она припечатала бумагу к губам, и внизу появилось смазанное красное пятно: «Подарок тебе, Алексеев!» Выдернув из ее рук рисунок, Кирилл начал яростно тереть оттиск рукавом.
На улице было темно, а темноты Поля боялась. Она представляла, как на дороге ее сбивает машина и как за гаражами ее хватает черный человек. Как будто везде ее мог настигнуть посланный Богом ассасин.
На крыльце художки Поля семь раз открыла и закрыла входную дверь.
– Ты чего? – озадаченно спросила Мила.