Сперва Алена разделила волосы на тонкие пряди. Начиная с затылка, протянула каждую через широкую плойку. Медленно, чтобы волосы успели прогреться. Завитки получались гладкими и блестящими, как нейлоновые ленты.
– А дети где? – отвлеклась Алена.
– Мальчики к бабушке ушли с маман.
– Помогает?
– Ага, – кивнула Мила, – только эта помощь что-то дорого мне выходит.
Мать Милы окончательно вернулась в поселок и работала на заводе. Она почти бросила пить, но иногда все-таки срывалась. Когда тратила все, занимала деньги у дочери.
Отложив плойку, Алена прошлась по волосам тонкой расческой, потом нанесла на пальцы липкий воск из маленькой баночки и стала колдовать над формой прически: аккуратно брала в руки прядь за прядью и подворачивала ее, придавая форму волны.
– А Танюша?
– Татьяна с пацанами гуляет. – Мила подцепила острыми ногтями виноградину из маленького блюдца на комоде и опустила в рот. – Вчера прихожу домой, она их супом кормит. Я говорю: смотри, приучишь. Мужики же как? Один раз что-то дашь, так и будут ходить. Они, правда, помогают нам, вчера вот обои клеили – я почти не вмешивалась.
Закончив моделировать ребра волн, Алена распылила на волосы лак для фиксации. С новой прической Мила помолодела. Двумя пальцами она отвела от глаз упавшую на лоб прядь, взмахнула головой так, что глянцевые локоны побежали по голове мелкой рябью, и заулыбалась. Притянув шкатулку, выудила из нее пару длинных блестящих сережек и вставила в уши.
– Не пойму, куда ты так наряжаешься, – удивилась Алена.
Мила уже крутилась около шкафа:
– Холодно на улице?
К джинсам она надела красную кофту с широкой горловиной, которую приспустила с одного плеча. Может, и жарковато, зато красиво. В прихожей вдруг вспомнила, что забыла важное, ушла в комнату и вернулась с бумагой и ручкой:
– Подпишешь? – Это было заявление на имя главы администрации поселка о незаконной свалке. Внизу стояли подписи Миланы и Жени. – Чем больше людей подпишут, тем больше шансов, что они там зашевелятся.
– Блядь, бедный Серый, пиздец, так жалко его, – сказал Женя. Он был с Леной и Надей.
Гроб стоял у подъезда, все прощались. Коротко кивнув им, Милана подошла ближе. Жена Серого старалась не смотреть и, когда свекровь толкнула ее плечом и прошипела, что со лба у покойного сползла ленточка и надо бы поправить, опустила глаза и отошла.
– Я поправлю, – вызвалась Милана.
О первой беременности Милы бабушка узнала, когда делать аборт было уже поздно. Она уговаривала ее оставить ребенка в роддоме, но Мила так упиралась, что старушка сдалась. В воспоминаниях этих месяцев – картинки темных зимних утр, когда она вставала, мылась, писала в баночку и, запивая тошноту водой, ехала на автобусе в больницу, садилась там в жуткое гинекологическое кресло напротив окна с прорехой на месте двух недостающих планок жалюзи. Когда светало, через нее просматривался пустырь.
Таня родилась, когда в саду цвели астры. Она росла спокойной: много спала, почти не плакала – идеальный ребенок. Казалось, только появившись, она уже все на свете знала. Мила изумлялась ее спокойствию и, когда брала на руки гладкого упругого младенца, верила, что все будет хорошо.
Серый в гробу не был похож на себя живого, но Мила не сомневалась, кто перед ней. Она была рада, что его тело не пострадало и хоронили не в закрытом цинковом гробу. Он лежал в военной форме, и Мила, хотя не разбиралась в цвете и количестве полосок и звезд на погонах, была уверена, что он дослужился до какого-то высокого ранга. В сложенных на груди руках стояла икона с образом Спасителя. Заметно не было, но Мила знала, что на левой руке Серого нет мизинца, а вместо пальца торчит короткий деформированный отросток. Он очень стеснялся и научился так двигать рукой, что никто не замечал этого дефекта. Как только она вспомнила об этом, увидела его маленьким и беззащитным и тогда наклонилась и быстро прошептала в буро-коричневый лоб:
– Бог тебе судья, Сережа.
– Чего так долго? – спросила мать Серого.
Серый был ее пасынком, в отличие от Рыжего – любимого сына, который в шестнадцать разбился на машине. Машина была отцовская, он ехал за рулем пьяным. Серый тоже был с ним, но отделался двумя переломами ребер. На поминках по сыну женщина ясно сказала: «Лучше бы ты, а не он». Авария была самым обсуждаемым событием того лета – совсем как окруженная слухами и домыслами смерть Киры за несколько лет до того.
– Просто хотела убедиться, что это он.
Мила отошла от гроба и встала рядом с Женей, Леной и Надей. С ними была и Алена.
– А это что, Полина? – спросил, глядя поверх голов, Женя.
– Полечка, – присмотрелась Мила, махнула рукой и пошла к Поле, поправляя ворот кофты. Она давно ее не надевала и забыла, что кофта неудобная, потому что, спущенная на одно плечо, слишком сильно обнажает левую грудь.
Раздали тонкие свечи, священник зачитал молитву, закончив двенадцатикратным «Господи, помилуй!».
Поля стояла в стороне, теребя в руках свечку, которая то гасла, то снова занималась пламенем. Оно металось на ветру, грозя сорваться с фитиля и пуститься по воздуху, поджигая все, чего коснется.