– Ты так и колдуешь? – кивнула Мила.
Один раз в старших классах они вызывали дьявола. Начертили пентакль, расставили на полу свечи. В качестве заклинания использовали песню группы Metallica, которая называлась «Loverman», то есть «Любовник». Милу будоражило само слово, и только поэтому она согласилась участвовать в этой тупости. Сначала музыканты вкрадчиво шептали: «There’s a devil waiting outside your door, how much longer?» Потом вдруг разражались криком: «Loverman! Since the world began, forever, amen…»[2] На amen одна из свечек упала и прожгла синтетический палас.
Пошел дождь, все превратилось в печальную, вялую серость. Только в лужах отражался гипнотический свет. Процессия двинулась к кладбищу. Когда гроб опустили, мать Серого бросила ком земли, и он с гулом ударился о крышку гроба. После этого стали закапывать. Прошло не больше пяти минут, как двое парней в спешке наглухо засыпали могилу землей. Несколько раз в толпе прозвучало твердое: «Герой».
– Я ночью пошла проверить, спит ли Петька, это мой младший, услышала рыдания из-за двери, – рассказала Поле Мила. – Спросила, что с ним, – молчит. Села к нему, а он вдруг спрашивает: «А правда, что, если ядерная бомба взорвется, мы все умрем?»
– Да уж, – выдавила Полина.
Это была тема, на которую можно говорить просто так, с любого места и с любым человеком. Вторым таким вопросом у женщин поселка был сад, и, встречаясь, они делились друг с другом своими наблюдениями, открытиями, намерениями. «Сегодня рыхлила граблями почву – маки любят расти в свежевскопанной земле». – «А я подкормила примулы – как ожили! А пионы как вымахали, видала?» – «Выкопала крепкий побег шиповника у школьного забора – посажу рядом с розами». – «А роза не переродится? Слышала, такое бывает». – «Насколько я знаю, у нас растут корнесобственные, а не привитые».
– Кстати, – спросила Полина, когда они подошли к дому ремесел, где были назначены поминки, – разве колокольчики сейчас цветут?
Два пошатывающихся на ветру стебля с россыпью фиолетовых соцветий торчали у самого фундамента – там, где, казалось, ничего не могло расти. Будь у них язычки, как у настоящих колоколов, стоял бы звон.
– Эти цветут все лето и даже осенью, – махнула рукой Мила. – Но какие-то цветы и правда будто с ума сошли.
Она рассказала: с некоторых пор женщины начали замечать, что цветы распускаются не в свой сезон, а когда им вздумается. Они не только путали лето и осень, но и расцветали в те года, когда не должны были. Например, дельфиниум или мальвы по-хорошему должны цвести через лето, но в поселке они распускаются каждый год. И не только в саду. Все больше цветов стало появляться внизу холма. Они захватывали проселочные дороги и, вытягиваясь, заглядывали в окна домов. Прорастали в картофельных бороздах и детских песочницах. Поселок превращался в цветущий сад, но Милана очень боялась, что все это исчезнет с появлением свалки.
– Ты думаешь, подписи здесь помогут? – спросила Полина, оставив росчерк на бумаге.
– А какие еще варианты?
Строительство полигона шло полным ходом, Мила знала это наверняка. Однажды она сказала дочке Тане: «Съездите с пацанами на великах, посмотрите, что там происходит, – все равно без дела мотаетесь». Таня вернулась впечатленная: все перекопано и много больших машин с ковшами. По документам участок был подходящий, без грунтовых вод, но Милана была уверена, что это фикция. На пустыре росла полынь и солодка, встречались улитки. Все это говорило о высокой влажности, а в интернете она прочитала про старинный способ обнаружения воды под землей: сняла верхний слой дерна, положила на грунт кусочек шерсти, сверху куриное яйцо и накрыла эту конструкцию глиняным горшком, который выпросила на время в художке – их использовали для натюрмортов. Утром сняла горшок и осмотрела яйцо и шерсть: на шерсти была роса, значит, до грунтовых вод не больше трех метров. В администрации ее, конечно, не послушали.
– Пусть ребята тоже подпишут, – выхватив листок, Алена сунула его Лене и Жене. Они не собирались оставаться и зашли ненадолго из вежливости. Лена пробежала глазами по бумаге:
– Когда ты успел подписать?
Когда Киру убили, все обсуждали только ее измену. Вмешался Слава – на сорок дней он прямо заявил, что, если кто-то будет продолжать перемывать кости его уже мертвой жене, он за себя не отвечает. Ему поверили и замолчали, но думать об этом не перестали: не могли понять, как можно променять такого хорошего мужика на другого, ясно же, что покалеченного.
– Я теперь понимаю все фильмы, все песни о любви! – как-то сказала Лена Алене.
Тогда она уже почти не показывалась дома и все время проводила у подруги. Через стенку от Жени. Они сошлись так быстро, что она не успела ничего понять. Вот они кивают друг другу, встречаясь на лестничной клетке или у подъезда, вот здороваются на речке, вот он провожает ее домой с дискотеки, а вот они целуются за гаражами.
– Ты же его совсем не знаешь! – протестовала Алена. Она выросла с этим мальчиком бок о бок и всегда считала его чудным.
– Я хочу узнать, – смущалась Лена.