После завтрака Надя усадила бабушку к телевизору и, заметив, как сгустилось и потемнело небо, пошла снять с веревок просохшее белье. Вдыхая холодный запах свежих простыней, она вспомнила зверя, которого заметила здесь однажды ночью. Теперь ей было страшно от этого видения.
Гроза разошлась быстро. Воздух будто прополоскали с моющим средством. Ветер расшвыривал темные кусты шиповника. Над головой у Нади трещали молнии. Она стянула с веревок стираное, заторопилась в дом; едва захлопнув подъездную дверь, услышала, как с другой стороны хлынуло.
В квартире было темно. Окна заливало синим дождем. Надя скинула шлепки и позвала:
– Ба, ты где? Там такой дождь пошел!
Бабушка сидела на краю кровати в спальне. В одной руке она держала ножницы, а в другой – синее с голубыми разводами Надино платье. Один лоскуток выскользнул из слабых бабушкиных рук, свернулся у ног тонким змеенышем. Другие свивались кольцами в провисшем подоле юбки.
– Ты что? Зачем? – бросилась к бабушке Надя.
Бабушка подняла далекий, отрешенный взгляд, скользнула им по Надиному лицу, а потом вдруг задрожала протяжным животным криком, и из глаз у нее выступили слезы. Ножницы скользнули из старушечьих пальцев на кровать, и серое лицо рухнуло в ладони.
– Ничего, ничего, – плакала, обнимая бабушку, Надя.
За окном ветер мотал застиранные дождем черные кроны деревьев. Темное небо озаряли всполохи света.
Когда бабушка затихла, Надя уложила ее на кровать, укрыла одеялом, а сама тихо вышла из квартиры и постучала в дверь напротив – тишина. Она хотела вызвать врача, но телефон медпункта, который ей оставила мать, молчал. Тогда она позвонила Жене.
– Я в магазине и номера не знаю, – ответил он, – Ленке набери.
– А ведь в детстве мы одно время дружили, – сказала Лена. Они сидели на кухне в квартире Надиной бабушки и ждали прихода фельдшера. – Тебе было лет пять, а мне восемь. В квартире напротив жила моя бабушка.
– Точно, а я забыла… А потом?
– Потом моя бабушка умерла. Рак. Но в семье решили, что порча.
Чайная ложка негромко звякнула о стенку стакана. За окном все еще поливало. Было так темно, что пришлось включить свет. Сплетенный из лозы абажур гонял по кухонным шкафчикам длинные тени.
– Ты же знаешь, что у нее с твоим дедом был роман? – спросила Лена.
– Чего? – вскинула брови Надя.
И Лена рассказала ей то, что знала и видела сама. Как ее, Надин, дедушка ходил тайком к ее, Лениной, бабушке и как влюбленным удавалось долгое время скрывать это ото всех, что было нетрудно, ведь их разделяла только лестничная площадка. Но секрет все равно раскрылся, и был скандал. Поговаривали, что, дабы отвадить мужа от любовницы и наказать ее, Надина бабушка ездила к знахарке, а когда соперница в самом деле заболела и умерла, запретила мужу идти на похороны.
– Я всю жизнь думала, что бабушка с дедом друг друга очень любили, – задумчиво пробормотала, выслушав Лену, Надя. – Она мне так говорила. А тут измены, порча…
– Так это обычное дело, – пожала плечами Лена. – Может, нам и стоит любить только лучших людей, но на самом деле так никто не делает. – Она подошла к окну и раздернула занавески. Гроза перестала. В прорезях туч виднелось голубое небо, и воздух был хрустальным, сиял каплями дождя. – Иди сюда, – позвала Надю Лена.
В окне, за кустами шиповника, стоял ветвисторогий, с овальной головой черный олень и весь блестел на солнце.
Утром Алена вышла в сад, размахивая пластмассовым ведерком от квашеной капусты. Несколько раз они с матерью рубили ее сами – в прямоугольной деревянной кадке, похожей на детский гроб. Откуда она взялась, Алена не помнила. Наверное, одолжили у кого-то из соседей. Капуста получилась вкусной: они ели ее до самой весны, поливая пахучим подсолнечным маслом, посыпая красными ягодами клюквы.
Поднявшись на холм, Алена задержалась взглядом на линии горизонта. В любое время года это был ее любимый вид. Утром на телефон пришло предупреждение, что к вечеру ожидается ветер с порывами до 20 м/с, но пока было тихо, и только низкие давящие облака предсказывали скорую перемену погоды. Она пришла в сад проверить виноград. С тех пор как Кира высадила черенок, он разросся и окреп. Прошло пять лет, прежде чем завязались первые грозди, но потом ягоды были всегда. Алена читала, что при должном уходе виноград растет семьдесят лет. А что будет после? Как-то, листая страницы «Дзена», она наткнулась на статью, в которой была подмечена интересная аналогия, связанная с деревьями и политическими режимами. В царской России сажали дубы – отправляйся в любую усадьбу и увидишь, как много там этих деревьев. Дуб растет больше двухсот лет, и столько же существовала Российская империя. В Советском Союзе сажали тополи. Они растут семьдесят лет, и как раз столько продержалась советская власть. Автор сделал вывод, что большевизм никогда не мыслил себя как что-то вечное и с самого начала знал, что обречен, но Алена задумалась: а вдруг дело было именно в деревьях?