– Я говорю: вроде. Не то же самое. – Выдержав паузу, Поля вгляделась в женщин. – Ну правда, мы же все видим, что сад, цветы ведут себя не так, как обычно. Цветут когда ни попадя. Глобальное потепление это или что… И там правда какая-то своя атмосфера. Звучит тупо, но как есть. Не говорю, что прямо мистическая подоплека… Но вообще, какая разница. Почему бы просто не поверить, что эта земля в самом деле может нам как-то помочь. Ну или, если не верите, почему бы просто не собраться. Ну не знаю, проведем время, вспомним детство – как венки плели, песни пели, не знаю…
– Вызывали сатану…
– Блядь, Мила, кончай, а? Тебе жалко, что ли? – не выдержала Поля. – Надь, ты че молчишь? Че думаешь?
Надя подняла глаза от телефона, в котором уже накладывала фильтры на откадрированные фотографии цветов, и задумчиво произнесла:
– Я бы это поснимала…
Мила цокнула:
– Ну кому что.
К вечеру на горизонте появились просветы, в которые можно было разглядеть розовый закат, но он быстро скрылся под пыльными облаками. Стемнело. Ветер не переставая гонял по небу серые тучи, иногда в них сквозил ярчайший месяц. Скоба, скрепляющая небо.
– Мне давно уже пора домой, Сашка одна, – вздохнула Лена. Она обратилась к Алене: – Ты идешь?
– Спрошу, вдруг надо помочь, – оглянулась на дверь Алена.
– Мне в твою сторону, – подхватила Полина.
Пока они говорили, к дому ремесел подъехал черный УАЗ «Патриот». Платон не стал выходить, но опустил стекло и кивнул. Кто-то поздоровался. Мила молча посмотрела на него – веселые темные глаза встретились с ее, злыми. Она тут же отвернулась:
– И мне надо идти.
– А про сад вы серьезно? – быстро зашептала Арина. Она торопилась сесть в машину к мужу. Глушить двигатель он не стал.
– Только девочки? – уточнила Мила.
– Только девочки, – кивнула Поля.
– Я сделаю чатик.
Дом стоял, постепенно обрастая деревьями. Пока не превратился в призрак, едва просвечивающий через березы. Они росли по всему периметру, вплотную примыкая к стенам, отчего казалось, что он заперт в клетке с тонкими прутьями. За годы пустования дом усел и обветшал – истлевший скелет, который спешит укорениться в земле. Влажность проникала повсюду, и от ее воздействия дерево гнило, а металл ржавел. Появлялись прорехи и щели, двери плохо прилегали и не закрывались как надо. Ни до чего нельзя было дотронуться. Мелкая пыль оседала на рукавах, ржавчина сыпалась на пальцы. Лестница на второй этаж стала опасной, а пол грозил провалиться, поэтому Зорев спал в бывшей гостиной. Большую часть дня он лежал на диване. Засыпая, на грани забытья, он видел маленькие розовые соцветия. Однажды они покрыли реку, пока он плыл, и он чуть не утонул, увязнув в этом пенящемся букете. В другой раз он кашлял перед облупившейся раковиной, но вместо крови в нее падали ошметки цветов. Проснувшись, Зорев варил крупу на походной горелке или шел в магазин – всегда перед самым закрытием. Ночью не спал, боялся кошмаров, которые были в тысячу раз страшнее тех, что приходили днем. Это давалось легко: вечером усиливался кашель, который не позволял уснуть. Темные плевки покрывали пол. Он вытирал их тряпкой, но следы оставались – густая коричневая кровь проникала глубоко в древесину.
Зореву была нужна лопата, и однажды, дождавшись темноты, он вышел из дома и направился в сторону огородов. Участки примыкали друг к другу, как места на кладбище, но были огорожены только снаружи. Внутри заборы заменяла живая изгородь: между квадратами земли выступали кусты смородины, крыжовника, малины. Зорев прикинул, что, если удастся попасть в боковой огород, он сможет пройти через все остальные. Свернув с дороги, он миновал заросший мелким кустарником ров и оказался перед забором.
В безоблачном небе раскачивался месяц. Под ногами стелился туман. Он окутал постройки, покрыл цветы и паутину мерцающей росой. Было очень холодно.
Осмотрев забор, Зорев уперся ногой в перекладину, схватился за доску. На вид она была хлипкой, но, сколько он ни дергал, не поддавалась. Он стал очень слабым, быстро уставал – ни капли энергии, и к тому же боялся, что его обнаружат. Душил кашель в кулаке, чтобы никто не услышал. Нужно было найти калитку, и он пошел вдоль забора, всматриваясь в серую мглу. В полночь у всего есть оттенки, кто бы мог подумать. Он смотрел на свои руки, на пальцы, бледные на фоне ночи, и они на глазах растворялись в воздухе, до истертых манжетов.