Проснулся уставший, но с ясной головой. Поставить чайник – как сто раз отжаться, но все-таки осилил, перекусил остатками белого хлеба и яблоками. Кашель не отпускал, на всех тряпках, которые находились в доме, темнели бурые следы. После каждого приступа дыхание надолго сбивалось, а голова гудела. Зорев чувствовал боль в груди, но не ощущал другие части тела – то руки, то ноги. Иногда он садился на стул и ему казалось, что под задницей лежит подушка или какая-то другая мягкая прослойка. Тело не слушалось, и он даже подумал, что не сможет сделать задуманное, – слишком много сил на это нужно, но лопата стояла у двери, и он не мог ее игнорировать.
Оставив Киру в лесу, он вернулся в дом и достал бутылку водки. Утром пришли насчет материных похорон, но он всех разогнал. Кто-то заметил пятна крови на одежде, следы на крыльце, рассказал участковому. Когда тот приехал, Зорев не мог идти. Просто махнул рукой в сторону леса.
Зорев просидел за столом несколько часов. Очень хотелось выпить спиртного, но приходилось глотать крепкий чай. После нескольких кружек сердце колотилось, как будто оно дробилка, а тело – кусок гранита. Потом за окном вскрикнула птица, через минуту другая ответила ей, и они запели на два голоса. Еще стояла ночь, но на горизонте светлело, и природа просыпалась. На войне ему приходилось рыть могилы, и он знал, что копать долго, а в его состоянии тем более, поэтому нужно было спешить. Поднявшись из-за стола, он вздохнул так, что в легких заклокотало, потом взял лопату, вышел из дома и, не оглядываясь, направился к холму, на котором рос сад.
Цветы росли маленькими группками и в одиночку всю дорогу, но чем ближе к саду, тем их становилось больше. Они еще не видели Зорева, но слышали его приближение, улавливая вибрации земли, будто были покрыты миллионом маленьких ушей. Своим своеобразным зрением они видели его приближающуюся тень, которая заслоняла поблескивающее небо. Всем своим телом, от корней до листьев, впитывали чужой запах – будто рецепторы были замочками, а молекулы запаха в воздухе – ключами. Касаясь друг друга корнями, они рассказывали друг другу о нем на языке жестов. Убедившись, что его движения не представляют опасности, цветы перестали тратить энергию на бессмысленное сокращение листьев. Небо истончалось, становилось прозрачным, и они берегли силы, чтобы притягивать к себе свет, когда солнце выплывет из-за горизонта.
Он не стал подниматься на самую вершину, а свернул с тропы и полукругом обошел холм, оказавшись в той части, где его никто не сможет увидеть. Выбрав место, потоптался на мягкой траве, потом под углом вонзил полотно лопаты в скат холма. Это только кажется, что земля безжизненная, на самом деле это живая и плотно населенная среда, и все в ней всколыхнулось от этого вмешательства. Зорев копал, пока не дошел до полного изнеможения, и тогда бросил лопату, лег на живот лицом к яме и стал выгребать землю руками.
Рассвет высветил силуэты черных туч. Зорев был весь грязный, когда закончил. Спина ныла, ноги затекли. Склон холма зиял темной пустотой. Зорев опустился на землю, растянулся вдоль края ямы, левым плечом касаясь неизбежности.
Утро разгоралось стремительно. Вовсю пели птицы. День обещал быть солнечным и ясным. Зорев забрался в яму.
Земля была теплой и липкой. Вытянувшись, насколько позволял земляной грот, он глубоко вдохнул чуть плесневелый запах, закрыл глаза и, трижды ударив кулаками по стенкам ямы, обрушил на себя земляной навес.
Вьюнок оплетал тропы, как память – прошлое, и был таким же неискоренимым. Этот многолетник растет на всех почвах, и от него почти невозможно избавиться. Тут и там мелькали похожие на шатры белые и розовые цветы, прочерченные снаружи красными полосками.
– Это вот эти цветы запретили, – сказала Надя не кому-то конкретному, а просто так, констатируя факт.
– Как можно запретить цветы? – удивилась Арина.
– Все можно запретить.
– Ну уж не все…
Скромное маленькое растение взбиралось вверх, оплетая прочные стебли рудбекий. Как настоящий лентяй, оно стремилось дотянуться до света самым простым способом из возможных – прикрепившись тонким нежным побегом к уже выросшему и окрепшему собрату.
– А тебя я помню… – Оставив вьюнок, Надя потянулась к рыхлому расползающемуся кусту с белыми цветами и острыми листьями. Мыльнянка. Она сорвала несколько соцветий и растерла их между ладонями. Тут же в нос ударил яркий хорошо знакомый аромат, напоминающий запах мыла. Пенилась мыльнянка с неохотой, но Надя знала, что она это умеет. Тайну этих цветов ей раскрыла мама. Они возвращались из огорода, когда Надя споткнулась и упала коленкой в грязную лужу. Мама сорвала цветок, помяла между ладоней, у бочки с водой потерла коленку мыльной кашицей и смыла ее вместе с грязью. Очарованная цветком девочка поделилась открытием с бабушкой, а та рассказала, что раньше корни мыльнянки сушили, перетирали в порошок, собирали в банки, а перед стиркой или баней заваривали и мылись этим раствором.