После случая с платьем бабушке стало лучше, но Надя знала, что это ненадолго. Глядя на цветы, она задумалась, скольким женщинам пришлось родить, прежде чем она появилась на свет. У каждой была своя жизнь, свои мечты, увлечения. Наверняка какая-то из женщин в ее роду любила шить, какая-то – ненавидела, вечно колола пальцы иголкой. Какая-то прекрасно танцевала, какая-то стеснялась своего тела. Одни были счастливыми, другие несчастными, глупыми и умными, красивыми и некрасивыми, но каждая встретила того самого мужчину. Они смотрели друг на друга, касались руками, губами, занимались сексом. Тихо, чтобы не разбудить соседей, шумно, будто одни во Вселенной, долго, быстро, нежно, яростно, по обоюдному согласию, по принуждению. Иногда после этого женщина рожала ребенка, и это тоже было по-разному: сложно, легко, ужасно, прекрасно… И так на протяжении многих-многих поколений, пока не появилась мать Нади. Она сошлась с отцом, выбрав его из десяти тысяч мужчин, которых каждая женщина встречает за свою молодость. И все ради этого момента: Надя стоит в саду, сама готовая стать мамой. Эта мысль внушила ей уверенность, что все обязательно будет хорошо, и она решила по возвращении из сада рассказать о беременности сначала Феде, а потом маме.
– А эти как называются? – спросила Полина. Темно-синие лепестки с рожками-шпорцами напоминали усевшихся кружком пятерых голубок.
– Водосбор, – кивнула Мила, – ты разве не знаешь?
Полина вспомнила, что в одном телеграм-канале про цветы видела фотографию центральной створки Гентского алтаря. Там была изображена завернутая в темно-синий плащ Богородица в венке из роз, лилий и аквилегий – еще одно название водосбора. В подписи к изображению значилось, что в Средние века аквилегия одновременно была символом божественного (тройчатые листья обозначали Святую Троицу), меланхолии (с ней ассоциировался прохладный синий оттенок соцветий) и неожиданно – плотской любви и плодовитости. Последнее из-за того, что водосбор – растение очень неприхотливое и выносливое. Поля ухмыльнулась: чисто я. Вдруг она ощутила нечто странное и непривычное. Убежденность, что с ней все в порядке. Она встала, расставила ноги на ширине плеч, вытянула руки к небу и стала перекатываться с пятки на носок.
– Что ты делаешь? – поинтересовалась Мила.
– Вхожу в контакт со своим телом.
Ветер трепал разноцветные головки флоксов, гвоздик, ирисов, ноготков, анютиных глазок, циний, бессмертников, мышиного горошка, колокольчиков, дельфиниумов, ромашек, аквилегий, садовых маков, хризантем, настурций, левкоя и лилий. Воздух наполнялся тяжелым запахом, от которого мысли делались вязкими. Сначала хотелось сопротивляться: часто моргать и дышать глубже, как при подступающей тошноте, но затем тело привыкало, и в нем появлялась странная легкость, почти летучесть.
Арина стояла на краю холма и смотрела на лес, вглядывалась в игру ветра, точно загипнотизированная. В этот лес она ходила с отцом собирать маслята и землянику. Она срывала крошечные алые ягоды с плодоножек, закладывала в колокольчики и ела – как это было весело и вкусно! После инсульта, когда отец еще мог вставать и двигаться, он уже не ходил так далеко, и постепенно радиус прогулок сужался: до огорода сразу за дорогой, до дороги, до угла дома, до лавки перед подъездом, до балкона, кухни, туалета, – пока не превратился в точку. Отец стал деревом, осужденным на неподвижность растением.
Маленькой Арине часто снился лес. Она лежала, сбившись на край кровати, прижав ноги к груди, зажимая уши, чтобы не слышать, как родители ругаются, и не отпускала пальцы, даже когда под ними начинало болеть. В этом мучительном беззвучии она засыпала и видела один и тот же сюжет – про принца, который на глазах превращается в чудовище: вдоль спины выступают шипы-наросты, кожа под ними расходится, как плохо сметанный шов, и он скидывает ее, словно неудобный костюм. К этому моменту принц полностью меняет обличье и напоминает помесь дракона и медведя – мохнатый, но с перепончатым хвостом и шипами вдоль позвоночника. Арина верила, что может снять проклятье, если разгадает, что такого есть в водке, что отец без раздумий меняет на нее дочернюю любовь. Она задавалась вопросом: неужели это лучше, чем бродить по залитой солнцем лужайке и искать в траве крапинки земляники, распевая во весь голос «Темную ночь»?