Женщины из моей бригады занимались в кружке Марии Петровны через день. В день занятий я вечером обходила все общежития, где жили мои неграмотные, собирала их, и мы вместе шли в школу. Уходила я оттуда, когда уже начинались уроки. Если кто отставал, я помогала им.
Особенно трудно грамота давалась тете Клаве. С трудом усвоила она буквы, а сложить слоги никак не могла. Начнет складывать, и весь кружок смеется, потому что получается вовсе не то.
Тетя Клава сердится, обижается, на глазах у нее даже слезы выступают, с лавки вскочит и кричит:
— Пропади пропадом ваша школа, не приду больше! — оденет стеганку, хлопнет дверью — и была такова.
Сколько я ее ни уговаривала, отказалась тетя Клава ходить в школу грамоты. Что делать? Тогда я предложила заниматься с ней отдельно, у нее в комнате. Она жила недалеко от нашего общежития. Тетя Клава согласилась.
И вот по вечерам три раза в неделю, стала я ходить к ней заниматься. Это было очень трудно — научить тетю Клаву читать, но мне было интересно, у меня появилось даже чувство гордости. Вот, думала я, Мария Петровна не справляется с тетей Клавой, а я научу.
Но сколько времени билась я с моей ученицей! Вот сидим мы у нее комнате. Печь жарко натоплена, душно, но тетя Клава любит тепло. На печи двое ее детей — Коля и Настя, одному пять, другой шесть лет. Дети, слушая мои уроки, уже научились читать, а тетя Клава ни в какую.
Мы сидим у стола. Мне душно и жарко, я вся вспотела, расстегиваю ворот кофточки, вытираю пот со лба, стараюсь быть очень спокойной и ласковой, чтобы не обидеть тетю Клаву. Она должна прочесть фразу: «Наша деревня». Она с трудом читает: «на… на… на…», потом отрывается от книжки и спрашивает меня:
— А что такое «на»?
— А вы дальше читайте, видите, здесь «ша»?
— А зачем мне «ша», мне надо «на», ты скажи мне, что значит «на» — это значит «возьми»?
Настя с печи шепчет:
— Мамка, это «наша», говори «наша».
Тетя Клава растерянно повторяет за дочерью: «наша».
— Вот правильно, — с облегчением говорю я, — это слово «наша», теперь прочитайте еще раз.
Тетя Клава начинает читать «на» и опять спотыкается на этом слоге и никак не может соединить его со слогом «ша». И только к концу урока, когда я совсем выбилась из сил, она, наконец, прочла «наша деревня».
В одно из таких занятий, когда тетя Клава опять не смогла прочитать давно уже пройденную фразу «наша деревня», я еле сдержалась, чтобы не сказать ей, что больше не приду заниматься, что только без толку трачу здесь время, что нет у меня больше терпения в тысячный раз объяснять ей одно и то же. Огромным усилием воли я сдержала себя.
«Ну зачем ее учить? — с горечью думала я. — Все равно книг она читать не будет, газеты и в руки не возьмет, — дом, дети, хозяйство, муж, где уж ей читать! Но если даже она и начнет по слогам читать, все равно скоро все перезабудет».
И в душе у меня начинало подниматься чувство досады на тетю Клаву и большой неудовлетворенности собой. Но очень скоро я поняла, как глубоко ошиблась в ней.
В декабре и январе мы работали на снегозадержании. В поле сгребали лопатами снег в кучи. Ветер продолжал нашу работу: подметал к нашим кучкам целые волны снега. Недели через две-три и не узнать поля — такие большие сугробы вырастали из наших кучек.
Эту работу женщины не любили. Были мы все в кирзовых сапогах, валенок у нас не было. Намотаем на ноги портянки и бог знает что еще — и все равно ноги мерзли. Многие женщины старались под любым предлогом увильнуть от этой работы.
Как-то утром на работу вышли не все. Но и среди тех, кто пришел, было много таких, которые сразу объявили мне, что поработают всего два-три часа и уйдут домой. И тут вдруг заговорила тетя Клава. Ее широкое, все в рябинках лицо было необычно серьезно.
— И как вам, бабы, не стыдно? Грамоте учитесь, а все темные, — с укоризной, не крикливо, заговорила тетя Клава. — Я вот учусь грамоте и чувствую, как человеком становлюсь. Она-то, грамота, в наши годы да при наших бабьих заботах нелегко дается, упирается, а мы ее изо всех сил к себе тащим, глаза-то наши открываются, каждая бумажка нутро свое перед тобой открывает. Гляжу я на листок, а он-то хитрый, не просто листок, а там написано: «Наша деревня», и я уже, как ученая, понятие имею, как эти самые слова прочесть. И в жизни понятие мы теперь должны иметь другое — сознательное. А вы чего тут городите? Не стыдно вам, бабы? А по мне так это стыдно, и вас всех призываю с отсталостью этой самой покончить раз и навсегда.
Женщины притихли, и я увидела — слова тети Клавы, той самой тети Клавы, которую я с досадой считала недалекой, глубоко отозвались в их душах, глубже и острее, чем все мои уговоры и просьбы. И я увидела новую, совсем другую тетю Клаву, и до чего же эта новая тетя Клава стала мне дорога!
Вечером я занималась с ней как-то по-другому, чем всегда, в чем это новое было, я и сама не сразу поняла, — а оно было в том, что у меня появилось уважение к моей ученице.
Месяца через два-три она все же начала читать, правда, по складам и с большим трудом, но уже совершенно самостоятельно.
