В это время прибежал запыхавшийся Федор и прямо к Стешке:
— Что здесь за собрание? Кто его устроил? Ты? Кто тебе разрешил?
Но девушки набросились на Федора и такого перца ему задали, что он не знал, куда деваться.
— Хотим избу-читальню, да чтоб парни в ней не матерились, не приходили пьяными, не дрались.
Я поняла, к Стешке не пробраться, да ей сейчас не до меня. Повернула Ворончика и поехала домой.
Однажды Стешка пришла к нам домой, вызвала меня за дверь и шепчет:
— Идем в Красный уголок, там будет Петя Жучков, он мне нужен.
— А откуда ты знаешь, что он там будет?
— Знаю, и все.
Что с ней? Она изменилась: появилось в ней что-то новое, но что? Я не могла понять. Поняла я, когда пришли мы в Красный уголок.
Народа там было мало. За длинным столом лицом к двери сидел Петя. Он явно ждал Стешку. Как только мы вошли, Петя встал и пошел к нам навстречу. Меня он не видел, он смотрел только на Стешку.
Большие, потемневшие глаза ее ярко блестели, улыбка изменила все ее лицо, сделала его мягким и удивительно красивым.
Я почувствовала себя лишней, но Стеша, не сводя глаз с Пети, взяла меня за руку и повела к дальнему углу, к небольшому столу, где обычно мы, подруги, сидели вместе и вели шепотом свои сердечные разговоры.
Втроем мы сели за стол. Петя с восхищением все смотрел и смотрел на Стешку. Наконец он спросил:
— Что же тебе сказал Федя?
— Федька не хочет меня в комсомол принимать, говорит, больно я крикливая.
— Какая ты крикливая?! — возмущается Петя. — Ты энергичная и смелая, а не крикливая. Заявление у тебя принял?
— Нет. Не взял.
Петя нахмурился.
— Этого он не имеет права. Ладно, Стеша, я поговорю в райкоме.
Мы вышли из Красного уголка. Шли молча. Стешка заговорила тихо-тихо, будто сама с собой:
— Знаешь, когда я с ним, мир большим становится, и все в нем интересно, и как у нас жизнь идет, и как там у буржуев, как рабочие там борются, все интересно! И чувствуешь себя так, будто ты человек самостоятельный. А вот когда Кудрявый привяжется ко мне — мир с овчинку делается, маленький, с блюдце. Одно только — смеяться с ним хорошо, веселый он, танцует так, аж огонь в груди вспыхивает. Есть в нем сила в душе, да как-то он ей распоряжается не так, как надо, не могу тебе сказать, но не так… А вот Петя, — и Стешка снова улыбается, а потом смеется и бежит от меня.
Я догоняю ее, и опять мы идем рядом, и я спрашиваю ее:
— Любишь ты Петю?
— Я? — Стешка молчит, потом с досадой говорит: — Маруська Муравьева первой его полюбила. Тебя еще не было. Мы с ней крепко дружили. Она мне и говорит: люблю Петю Жучкова. А он мне тогда не нравился, я давай смеяться над Марусей. А она свое: люблю на всю жизнь. Вот она мне всегда и рассказывала, где и как видела своего Петеньку, об чем говорили. Он на нее и не смотрит, а она с каждым днем все сильнее и сильнее влюблялась. А ты Маруську знаешь, какая она: в него влюбилась и больше во всю жизнь никогда никого не полюбит. Понимаешь?
— Понимаю. Это точно.
— Вот видишь: отбери у нее Петю и останется она на всю жизнь сиротинушкой, старой девой разнесчастной. Я ж понимаю. Эх, Дашка, и где только я сердце свое потеряла, а Петя Жучков нашел его, да и носит с собой!
— Как же теперь? — говорю я.
— А так, что Пети для меня нет, — говорит Стешка, и глаза ее гаснут, и я вижу, какая она худенькая и тоненькая, и мне так жалко Стешку, хоть плачь, а она говорит: — Отрежу, как ножом отрежу.
Весть о том, что на центральную усадьбу совхоза приехал книгофургон, разнеслась по всем участкам. Когда мы побежали с девчатами, очередь была уже большая. В фургоне были школьные тетради, и в линеечку и в клеточку, но их продавали только по три штуки. Были простые, химические и цветные карандаши, тонкие и толстые деревянные ручки, к ним различные перья, были книги — политические, агрономические и художественные. Продавались переводные картинки, но они кончились очень скоро, мы рассматривали их у купивших и не могли налюбоваться. Чего там только не было — звери всякие, птицы, но особо нам нравились цветы — от роз глаз нельзя было отвести. Тонька чуть не плакала от досады, говорила:
— Да я бы все эти цветы пересняла на стенку около своей кровати, а большую розу в самую серединку, вот красота была бы!
Стоя в очереди, мы сильно нервничали, что все раскупят, спрашивали:
— Тетради еще есть? Много? Нам хватит? А карандаши? Книги?
Смотрим мы: идет Лешка Кудрявый, подходит к очереди и весело говорит:
— А ну, народ, посторонись, гостя хорошего пропусти. Какой здесь красный товар, давай налетай, хватай! — И девушку, что первая стояла, Лешка Кудрявый обнял за плечи и смеется:
— А ну, красавица, давай подмогу, весь фургончик тебе куплю, да к тебе домой отнесу, да в очи ясные погляжу, может, в невесты возьму! — и прижимает девушку к себе. Та стесняется, отворачивается от него, вырывается, Лешка смеется — и смотрим мы: уже товар покупает. С продавцом тары-бары, и вместо трех тетрадей у него в руках уже шесть, да еще карандашей разных накупил, ручек, перьев, книг.
