Нюра приметила меня и как-то раз вывела трактор из загона и, не заглушая двигателя, закричала мне:
— Чего смотришь, бригадирша? Идем, на тракторе покатаю.
Вскоре я сидела на железном сиденье ХТЗ. Сидеть было неудобно, жестко, к тому же трясло неприятной, мелкой тряской, но я ничего не замечала, — Булахова дала мне руль!
Уроки Васи Лаврухина я не забыла, вела трактор. Но вот скоро конец гона, тогда что? С тревогой смотрю на Нюру, — она внимательно следит за мной и тут же приходит на помощь.
После этого раза, когда бы я ни приехала к Нюре Булаховой, она всегда давала мне поводить трактор.
В этом году дела в совхозе шли намного лучше. Весенний сев, прополочная, уборочная кампания, озимый сев — все эти работы были выполнены в срок.
Успешно шли дела и у нас в бригаде, — посадку картофеля, капусты, свеклы, огурцов мы закончили досрочно. За посевами ухаживали так, что каждую травиночку видели, ни одного сорняка не пропустили, прополку, окучивание делали тщательно, вовремя, на свои поля надышаться не могли.
У нас со Стешкой шло соревнование, в которое втянулись обе бригады. У меня в бригаде, как я уже говорила, были взрослые женщины, были и пожилые, молодежи мало, а у Стешки — одни молодые девчата.
Мы то и дело бегали друг к другу на поля, смотрели да сравнивали. Стешка казалась невозмутимой и спокойной, только посмеивалась да иной раз говорила:
— Куда вам до нас, мы рыжие, нас не догнать…
В совхозе бригаду нашу выделяли, хвалили за посевы, но я видела — Стешка урожай соберет лучше, чем мы.
Как-то мы со Стешкой разговорились об урожае, о наших полях и посевах. Она говорила мне:
— А я землю люблю, знаю ее, чувствую, понимаю, много ли в ней влаги, надолго ли ее хватит, как влагу-то эту сохранить, и когда сеять надо, и что первому росточку, нежному и беспомощному, надо, вижу все это, сердцем чую. Вот ты тоже чуешь. За это тебя люблю. С тобой интересно соревноваться. Но все же тебя обгоню.
— А может, нет? Вдруг мы больше соберем?
Стеша серьезно смотрит на меня, потом спрашивает:
— Да неужто ты не видишь? Врешь. Видишь. Знаешь. Теперь уже и судить можно об урожае.
Я молчала. Знала, что она права, и сердилась. А Стеша, чтоб утешить меня, говорит:
— У меня бабка все проверяет. Чуть снег сойдет, начнет солнце пригревать, она меня спрашивает: «Земля к рукам липнет?» — «Липнет». — «Сохой не пойдешь работать». Я смеюсь: «Баб, да теперь и сохи-то нет». А она мне: «А ваш трактор с плугом — не соха, что ль? Помудрей, а все соха».
Бабка все знает, что у меня на поле. Нет-нет да и подскажет. Да теперь и я-то все знаю. И навоза у нас на поле больше, и снегозадержание лучше, чем у тебя, — вот оно и получается. А на будущий год еще посмотрим.
Помолчала Стеша, а потом все-таки добавила:
— Но и в будущем году мы вас обгоним.
Стешкина бригада обогнала нас, урожай они собрали выше нашего, хотя и мы сняли хороший.
В те годы в наших краях получить 120–130 центнеров картошки с гектара считалось успехом, моя бригада получила по 140 центнеров с гектара, а Стешкина — по 160 центнеров.
По всей стране шел поход за высокий урожай, и победителям присуждались особые значки. Мы со Стешкой получили эти значки, и обе были на районном совещании передовиков сельского хозяйства.
На следующий день, под впечатлением этого события, настроение у меня было особо веселое, радостное. Днем, в перерыв, я решила съездить к Матрене, наведать ее, рассказать о совещании.
Осенний день был ясен и пригож. Солнце ярко светило, поля стояли чистые, прибранные, ближний лес — ярко-праздничный, зелено-желто-красный. Природа веселилась вместе со мной. Я ехала не спеша, и радостные мысли делали для меня весь мир прекрасным и чудесным.
Вот с таким настроением приехала я к Матрене. Она работала на дворе и, увидев меня, как-то странно съежилась, лицо у нее серое, губы распухшие. Я знала, что она ждет ребенка, и тут же спросила:
— Не заболела?
— Не, не больна, — печально ответила Матрена.
— А как живешь?
— Ничего… между прочим, тяжело, — ответила она и отвернулась.
Я поняла — что-то стряслось у нее. Обняла Матрену за плечи и отвела к сараю. Там нас никто не мог увидеть. Сели мы на бревна, я еще крепче обняла подружку и говорю ей:
— Рассказывай, не таи, какое горе у тебя? Подруги же мы с тобой.
Матрена заплакала.
— Гонит меня Гаврюша-то, — тихо говорила она мне. — Хоть и тяжелая я, ребеночка ждем, а гонит. Говорит, избу чинить надо, хочет развестись и жениться на другой, приданого просит тыщу целую, на нее избу чинить будет. И свекровь меня гонит, только дети ейные плачут, ее просят меня не гнать.
— А ты что?
— А я что? Все богу молюсь, чтобы повременил Гаврюша с разводом, может, дитё рожу, и смилуются они, не погонят, изба-то еще сто лет простоит. Дитё — ихнее, ихних кровей. Вот и живу, дрожу, все боюсь — сходит Гаврюша в сельсовет и разведется. Долго ли теперь развод-то получить. Раз-два — все. А ты, выходит, ни при чем.
— Как же он смеет? — удивилась я. И жалость к Матрене сжала мое сердце. — Ты в сельсовет пойди и там расскажи, что ребенка ждешь, должны же они тебя защитить и твоему Гаврюшке-дураку мозги вправить?
