— Это против мужа-то идти? — удивляется Матрена. — Да рази можно? Себя только позорить.
— А разводиться с беременной женой можно?
Долго сидела я у Матрены и просто не знала, как утешить ее. Этот отвратительный факт так поразил меня, что я даже не знала, как же правильно вести себя в таком положении.
А Матрена безнадежно говорила мне:
— Не я первая, видать, и не последняя. За приданым гоняются, жен бросают, девок с приданым берут. Что же поделаешь?
Вечером я пошла к Стешке и рассказала ей про Матрену. Стешка пришла в ярость.
— Вот мерзавец! — кипела она. — Такой тупой дурак и еще гонит Матрену. Да лучше Матрены человека во всей округе не найти. Избу-то ихнюю, вонючую, чистой какой сделала, всех обшивает, обмывает, кормит, в колхозе заработала больше их всех, а он, подлец, смеет ее гнать? А? Идем к ним, я ему морду набью. Он у меня и не пикнет.
— Нельзя так, — говорю я, — все дело испортишь. Ведь не выгнал еще, только собирается. Надо с Матреной посоветоваться, как она скажет. Если согласится, тогда с Гаврюшкой поговорим.
Так мы и решили. Через два дня я поехала к Матрене. Во дворе ее не было, зашла в избу, там был один свекор. Он сидел и чинил хомут и что-то ворчал себе под нос. Увидев меня, он подозрительно спросил:
— Чего пришла?
— Матрена где?
— А почем я знаю, где чужие бабы шляются.
— Какие чужие?
— А вот так. Развелся с ней Гаврюша.
— Когда развелся? Куда ушла Матрена? Что с ней?
— А ты здеся не тарахти, иди отселя, откуда пришла. Мы знать тебя не знаем и Матрены твоей знать не хотим. — Тут старик захлебнулся, надрывно закашлялся, затрясся худеньким телом, лицо его болезненно сморщилось.
Я скорее во двор. Ко мне подбежал мальчишка лет шести, один из многочисленных братьев Гаврюшки.
— Идем, я покажу, где Матрена, брат-то выгнал ее, она на огороде.
Матрена сидела на голой земле около грядок, рядом с ней лежал небольшой узелок, лицо ее было удивительно спокойно, глаза сухи.
Она не удивилась, увидев меня, и просто сказала:
— Утром Гаврюша справку принес из сельсовета о разводе. Завтра сватать идут, чтоб невесту не упустить, дают за нее тыщу-то рублей, да еще отрез на костюм. Свекор и говорит: уходи, чтобы духу твоего не было в избе, сегодня и уходи. Свекровь этот узелок собрала мне, говорит — больше ничего моего нет. А в самом деле еще есть мои вещи, да зачем они мне-то? Идти мне некуда, только в речке утопиться.
— Как некуда, а в совхоз?
— А жить-то где? Отчим не пустит. А в совхозе, сама знаешь, жить негде. Кто меня пустит, да еще брюхатую?
— Пустят, — говорю я. — К нам идем.
— К тебе?
— Ко мне.
— У тебя мать строгая. Не ты хозяйка.
— Глебов тебя устроит, — уверенно говорю я, потому что знаю, устроит он. — Идем к Александру Сергеевичу.
— К Глебову? — и впервые за весь наш разговор дрогнул у Матрены голос, и в потухших пустых глазах появилась живая искорка.
— Идем, — настаиваю я.
— А ежели не устроит? Что народу скажу? Нет не пойду. — И глаза ее снова потухли. — А ты, Даша, езжай домой. Спасибо тебе, а ты езжай.
Не ушла я от Матрены, пока не получила от нее согласия ждать меня.
— Я съезжу к Глебову и поговорю с ним, выясню — может ли он тебя устроить или нет.
Пошла я к Ворончику, а сама все оглядываюсь на Матрену. Та неподвижно сидела на земле, и рядом с ней сиротливый, жалкий узелок.
Никогда в жизни не гнала я так Ворончика, как в тот раз. И лошадь будто чувствовала мое волнение, неслась по дороге.
«Только бы Глебов был на месте, только бы его найти, — думала я, — если найду, все будет в порядке».
Вот и совхоз, на крыльце ближайшего барака вижу Глебова.
— Александр Сергеевич! — кричу я изо всех сил, стремительно слетаю с седла и бросаюсь к нему.
От волнения говорю несвязно, но Глебов тут же понимает, в чем дело.
— Зачем же ты оставила ее одну? — возмутился он. — Надо было тут же вести ее к нам. Сейчас же поезжай за ней, скажи — все ей будет — и работа, и жилье.
— А где жить-то? Она же знает, нет у нас ничего. Спросит же она меня.
— Раз говорю будет, значит, будет. Комнату Илларионовых дадим. Поняла? Ну и езжай быстрей, время не трать.
— Скорее, скорее, Ворончик, — умоляю я лошадь, а та понимает меня и стремительно мчится по сухой, белой от пыли дороге.
Обратно мы едем медленно, на крупе Ворончика сидит огромная Матрена и прижимает к себе маленький узелок. В нем все ее богатство.
Мы подъехали к политотделу. Глебов ждал нас на крыльце. Он очень просто и задушевно сказал Матрене:
— Что друзей забываешь? А мы рады тебе, давай устраивайся. Вот ключ от твоей комнаты. Мебелишки-то мало, да разживемся, что-нибудь еще подбросим тебе.
Мне же успел шепнуть:
— Одну не оставляй, Тоню, что ль, позови. Она веселая у вас.
Я кивнула, и мы с Матреной пошли в ее новое жилье. Это была комната метров восемь-девять. В ней прежде жили Илларионовы, дочь и мать. Дочь вышла замуж за тракториста и ушла с матерью к нему, он имел свою собственную избу в деревне, расположенной недалеко от совхоза. Оттуда и ходили на работу к нам.
