В рабочком посыпались десятки заявлений. Было очень трудно решить — кому же предоставить комнату. Среди тех, кто нуждался в жилье, было много хороших работников. Пока в рабочкоме думали, многие семьи крупно перессорились друг с другом, доказывая свое право на нее. И все же, когда Глебов поставил вопрос в рабочкоме о том, чтобы отдать эту комнату Матрене, взяв во внимание ее трагическое положение, там сразу согласились.
В ожидании меня и Матрены, Глебов взялся за устройство ее жилья. По его распоряжению уборщица конторы вымыла полы, и мужчины перенесли туда из кабинета Глебова большой старый барский диван, маленький, весь облезлый столик, тоже из барского дома, и две табуретки. Керосиновую лампу со стеклом выписали из совхозной кладовой, из столовой принесли ей две тарелки и две жестяные кружки. Осмотрев все это богатство, Глебов остался доволен и запер комнату на ключ.
Матрена была в восхищении. Здесь она уже не выдержала. Села на диван и давай реветь, да не тихо, а во весь голос.
Весть о том, что в совхоз переселилась Матрена, скоро долетела и до ее семьи. Прибежала Матренина мать. Тоже заплакала, потом крепким словом обругала Гаврюшу и всю его семью. А затем, осмотрев узелок, тут же пришла в неописуемый гнев.
— А одеяло игде? — вопила она. — А подушка? Две, две же дала тебе в приданое, от своего сердца оторвала, последние, так они, ироды, себе оставили? А стеганка? Игде стеганка? Хоть и не новая была, а все стеганка, а два холста? Два холста тебе дала, они куды подевались? Да я сама своими руками твою свекровь окаянную задушу, а все вещи выцарапаю у нее. Ну, погодите же вы, люди окаянные, завтра с муженьком своим заявлюсь к вам, уж я им сватовство устрою, дым коромыслом подниму, век меня не забудете!
Но тут Матрена твердо сказала:
— Не ходи, маманя. Они тебя обсрамят. Люди уж такие. И меня обсрамят. Только крик будет один.
— Это как же так не ходить? Богатство, значит, им оставлять?
Но тут в разговор вмешалась Стешка. Тоня уже успела сбегать за ней.
— А вы, тетя Феня, не волнуйтесь, — спокойно говорит Стешка. Лицо ее бледно и решительно, в потемневших глубоких глазах ее горит злой блеск. Когда она такая, голос у нее спокойный, но в этом спокойствии слышались такая сила и ярость, что люди обычно в таких случаях отступали от нее. Отступила и тетя Феня. Поняла — эта своего добьется.
Решили пойти вчетвером: Стешка, Тоня, Матрена и я. Матрене нужно было идти, так как мы не знали ее вещей. И шла она с охотой.
— Пусть посмотрят, — говорила она, — не пропала, не утопилась, человеком стала, при работе и при комнате. Гаврюша все мне говорил: что ты без меня? Да ничего, горшок пустой, одно слово — баба! А бабе без мужика — погибель одна. Вот брошу тебя, и останется одно только — головой в реку. А я вот она, приду человеком самостоятельным, — и широкое лицо Матрены осветилось горделивой и счастливой улыбкой.
Всю дорогу мы обсуждали, что сказать и как вести себя в доме Гаврюшки. Но получилось все иначе, чем мы представляли себе.
Мы вошли в избу и видим: сидят за столом Гаврюшка и отец его и едят пустую картошку с луком. Увидел нас Гаврюшка и замер, так с полным ртом картошки и остолбенел. У старика глазки забегали, но он захорохорился, хотя, видимо, и испугался.
— Чего пришли-то? И кто вас звал?
— А никто не звал, — ответила Стешка и села за стол, смеется да дерзко на Гаврюшку смотрит. Тот совсем испугался, с силой проглотил неразжеванную картошку и визгливо заорал:
— А я что? Я по закону. В сельсовете развелся. И справка у меня. А вы что ко мне пристаете? Чего привязались? И не жена она мне, не жена, зачем привели ее?
— А ты чего закудахтал, как курица? Чего орешь? — уже строго говорит Стешка. — И не жена она твоя, точно. Кто с таким дураком, как ты, жить-то будет?
И тут заговорила Матрена. Лицо и голос ее были спокойно-насмешливыми, и столько в ней было достоинства, что и сын и старик с удивлением уставились на нее.
— Да ты Гаврюша, не сомневайся, не приду я к вам больше. Человеком стала, в совхозе я, и при работе, и при своей отдельной комнате, самостоятельная теперь я. А пришла за вещами, что в приданом принесла вам.
— Костюм не отдам! — взвизгнул Гаврюшка. — Не отдам! И ботинки мои, режь — не отдам!
— Подавись ты костюмом своим и ботинками, они нам и даром не нужны, — говорит Тоня и смеется. — Вот испугался, смех на тебя смотреть!
— Вещи Матрены заберем и уйдем, и пропади вы все пропадом, нам до вас нет никакого дела, — строго и зло говорит Стешка.
Матрена степенно подходит к русской печи, залезает на нее и зовет меня:
— Даша, держи, я тебе свои вещи побросаю, — и кидает мне старое ватное одеяло, две подушки, овчину и стеганку.
Гаврюшка побежал за матерью. Та сразу в голос:
— Грабят! Народ честной, грабят! Не дам! Ведьма окаянная! — и бросается ко мне, вцепляется в одеяло и тянет его к себе.
Стешка рванулась к нам, с силой оторвала от меня старуху и сунула ее на скамейку.
