— Учись у меня, никогда не пропадешь, а эдак у тебя одни промахи будут.
Маруся Муравьева, видимо, по-своему поняла слова Стешки и ответила, делая ударение на каждом слове:
— У тебя учиться?
— У меня, — весело ответила Рыжая.
Маруся с презрением и чувством большого превосходства над Стешкой посмотрела на нее и ответила:
— Я никогда у тебя учиться не буду. Я людям прямо в глаза смотрю, совесть мне это разрешает. А ты? Что вниз смотришь? Стыдно прямо в глаза мне смотреть-то?
— Дорожки, значит, скрестились наши? — медленно сказала Стешка и посмотрела на Марусю так, что мне даже страшно стало. Но та глаз не опустила.
— Скрестились, — ответила она, — и ежели совесть тебе разрешает, иди по моей дорожке, я тебе как бывшему моему другу закадычному дорожку-то уступлю — сердце у меня доброе, а душа гордая…
Мы все прекрасно понимали, о чем идет речь, и затихли, с волнением слушая перепалку бывших задушевных подруг. Не понимал истинного смысла их разговора лишь один Петя. Он решил, что они ссорятся из-за стрельбы, и бросился их мирить.
— Девчата, что это вы? — миролюбиво говорил он. — Из-за чего весь сыр-бор? Ты, Стеша, не заносись, что хорошо стреляешь, лучше позанимайся с Марусей, постреляй с ней.
— Постреляю, Петенька, постреляю, — насмешливо ответила Стешка и отошла от Маруси, а та взяла ружье и стала целиться. Петя потоптался около нее, посмотрел, как пульки ее летели куда угодно, только не в мишень, и подошел к Стеше.
— Ты чего? Обиделась?
— На кого? — звонко спросила Стешка.
— На меня.
Стешка громко рассмеялась и сквозь смех проговорила:
— Надоели вы мне все, как горькие редьки, прощай, Петенька, не скучай, поле-полюшко вспоминай! — и, смеясь, убежала от нас.
— Что это она? — с недоумением спросил меня Петя.
— Дела у нее, — ответила я. Не знаю, как Петя, а я поняла: попрощалась навек она с ним. И я не ошиблась.
После занятий в тире я побежала в Высоковский колхоз к Стешке. Я нашла ее в избе на печи.
Стешку дома слушались и побаивались все, кроме бабки. Та все видела, все понимала, но никогда ни о чем не спрашивала внучку, ждала, когда она сама подойдет к ней и расскажет о своих делах.
Когда я вошла в избу, бабка молча показала мне глазами на печь и сделала знак рукой, чтобы я лезла туда. Стешка плакала, уткнувшись в овчину; ее худенькие плечи вздрагивали.
Села я рядом со Стешкой, но что ей сказать? Как утешить? О чем говорить? Я сидела молча и гладила Стешку по плечам и спине.
Наконец Стешка повернула ко мне лицо, оно было зареванное, горестное и жалкое. Стешка села, пригладила свои упрямые рыжие волосы и, сдерживая рыдания, сказала:
— Идем на волю, поговорим…
Мы слезли с печи, Стешка подошла к бабке, обняла ее за плечи и вдруг прижалась к ней и зарыдала.
Бабка гладила ее по голове своей костлявой почерневшей рукой и тихо говорила:
— Не плачь, все пройдет. Ты вон какая царица, тебе цены нет. Зачем себя так низко роняешь? Наплевать тебе на него! Живи себе и живи, радуйся земле, солнцу, лесу, птичкам, полю, своему полюшку радуйся, а ты плакать, горем убиваться! Зачем? Пока солнце греет и звезды светят — живи, живи! А уж когда конец свету придет, — тогда и умирай!
Стешка все рыдала.
Бабка еще более ласково:
— Поди в полюшко, поклонись земле, поклонись колоску хлебному, и даст тебе земля и радость и любовь, я знаю — даст! Не гордись, не возносись душой, от гордыни и страдаешь. Нет — так нет, и незачем об нем думать, пусть себе идет, пусть другим достается, а любовь, что тебе господом богом отпущена, вся при тебе будет, ни больше, ни меньше, — бабка все говорила и говорила, а я уже перестала понимать, о чем она говорит, а Стешка притихла слушала бабку, а потом вытерла лицо концом бабкиного старенького платка, поцеловала бабку и кинула мне:
— Пойдем, что ли, в поле, походим, и в сам деле покоя там наберешься…
Мы вышли из деревни, и я было повернула к ржаному полю, которое особенно любила Стешка, но она схватила меня за руку и быстро сказала:
— Нет, нет, я не хочу туда!
Мы пошли в другую сторону.
— Ты знаешь, — начала Стешка, — мы все туда ходили с Петей гулять. Ах, Даша, как нам было хорошо! И ночью спала крепко-крепко и во сне все видела Петю, будто взялись мы за руки и бежим полем, а вокруг хлеба, хлеба, а по краю поля васильки и колокольчики, и кивают они нам головками и кричат: любите друг друга! Любите друг друга! А на самом-то деле я любовь у задушевной подруги украла, подсмотрела, подкараулила и стащила! И может меня Маруська стыдить перед людьми и презирать меня, а я ей ни словечка ответить не могу.
Стешка больше не плакала. Она с тоской смотрела на поля, которые так любила, на хлеба, на вечернее небо и безнадежно говорила:
— Все теперь… Порву я с Петей, нет для меня больше Пети Жучкова, нет его… Пропала моя любовь! Конечно, я не пропаду, я еще отсюда уеду, и будете вы все меня вспоминать… А я уеду далеко-далеко и буду там искать себе счастье и найду необыкновенную любовь… большую-большую…
