— Бабуся, не плачь! Очень тебя Стешенька любит, и я люблю, уважаю. Мы не оставим тебя.
Поманила меня Стешка из избы. Ушли мы к сараю, где никто нас не видел, Стешка слезы утерла и говорит мне:
— Жаль бабку. Никто не знает, какая она. Умница! Все знает. Дай слово мне, Даша, пока не приеду за ней, заходи к бабке каждый день. Ты на Ворончике приезжай. Что тут — одна минута. Утешай ее, силы ей дай, она живое, ласковое слово любит. Поклянись, что просьбу выполнишь.
— Клянусь тебе, Стеша, каждый день у бабки буду.
Уехала Стешка.
Я свое слово сдержала. Каждый вечер на Ворончике скакала в Высоковский колхоз и около часа проводила с бабкой. Только поездила я к ней с недельку, не больше. Умерла бабка. На второй же день после отъезда Стешки я поняла, что бабка умирает. Она ни на что не реагировала, сидела молча, опустив голову. Даже когда я приезжала к ней, садилась рядом, обнимала ее, она все так же молча сидела, не поднимая головы. Только скажет:
— Это ты, Дашенька! Тебя Стешенька прислала? Вот и хорошо, что приехала. А теперь езжай. Некогда тебе. А я отдохну. Езжай, голубушка, езжай!
Только накануне ее смерти, когда приехала я к ней, она подняла голову, глянула на меня мутными неподвижными глазами и горестно сказала:
— Эх, Стешенька, Стешенька, и как это мы с тобой сплоховали, не сумела я, старая, оставить тебя здесь! Не сумела!
На следующий вечер бабка умерла.
Пелагея Игнатьевна, мать Стешки, не хотела сообщать дочери об этом, но я написала — и через несколько дней она приехала. На могилку к бабушке она пошла одна, не захотела с собой никого брать, пробыла там долго. Вернулась оттуда с сухими глазами, но с таким строгим лицом, что расспрашивать ее никто ни о чем не решился. Наутро она уехала.
Через два дня Лешка Кудрявый взял расчет в МТС и уехал. Говорили — в Москву.
Я сильно скучала по Стешке и много думала о том, как сумела она резко изменить свою судьбу. Не знаю, правильно или неправильно она поступила, но сила ее духа меня поражала и восхищала. И не раз в жизни, в тяжелые минуты я вспоминала Стешку и в этих воспоминаниях искала силы для преодоления того трудного, что выпало мне на долю.
Вскоре после отъезда Стешки большие перемены произошли в моей судьбе.
Урожай с поля в этот год совхоз собрал в срок. Опять веселой гурьбой ходили мы, комсомольцы, молотить на колхозный ток. Я обычно была задавальщицей — укладывала снопы в барабан молотилки, или же подручной у задавальщицы.
В нашей смене всегда работали Тоня, Маруся и Люба Муравьевы, Петя Жучков и, если не был занят на тракторе, — Николай. После отъезда Стешки я смеялась:
— Ты теперь мне и за друга и за подругу.
Сильно изменился Петя. Он еще больше посерьезнел. Мы теперь редко видели, чтобы он смеялся.
Маруся все время была около него, подбирала ему книги, журналы, и они теперь частенько допоздна засиживались в библиотеке или в Красном уголке. Стешку они совсем не вспоминали. Как-то Тоня при Пете Жучкове сказала, что Стеша теперь работает на большом заводе и дела у нее идут успешно. Петя пожал плечами и с каким-то оттенком пренебрежения сказал:
— Несерьезная она. Вряд ли что-либо толковое сделает в жизни.
Мы переглянулись с Тоней. Это были слова Маруси Муравьевой. Я обернулась к ней, глаза наши встретились. Маруся чуть улыбнулась, и в этой полуулыбке было столько самодовольства и презрения к той, уехавшей навсегда из родных мест, что я с досады отвернулась.
Больше мы с Тоней никогда не упоминали при них о Стешке.
Легкая кавалерия в этом году работала еще лучше, чем в прошлом. С нашей группой Петя посылал теперь и Любу Муравьеву, а Марусю брал всегда с собой. Мы стали замечать, что с каждым днем Маруся оказывала на него все больше и больше влияния. Мы увидели теперь, что они очень подходят друг к другу. И, действительно, год спустя после отъезда Стешки они поженились и жили очень дружно и счастливо.
Во время Великой Отечественной войны Петя был на фронте, получил несколько ранений и вскоре после окончания войны умер. Он так никогда и не узнал об истинном отношении к нему Стешки, а она через всю жизнь пронесла свою любовь к нему.
Маруся Матуся, моя односельчанка, тоже приехавшая к нам в совхоз, работала у меня в бригаде. Мы с ней очень сдружились и теперь обычно ходили втроем: Тоня, Маруся и я. Конечно, если не уводил меня гулять Николай.
Осенью, в конце сентября Марусю Матусю вызвали в контору совхоза. Прибежала она оттуда взволнованная и рассказала, что ее и пятерых парней из нашего совхоза посылают учиться на шестимесячные курсы трактористов. Эти курсы организовала наша Рыбновская МТС.
— А меня? — вскричала я. — Не знаешь, мест больше нет?
— Не знаю.
Я сорвалась с места и бегу в контору.
Не спрашивая ни у кого разрешения, врываюсь в кабинет директора совхоза. У меня, видимо, был такой встревоженный и необычный вид, что Лебединский даже встал из-за стола:
— Что случилось?
— На курсы меня пошлите.
— Что? — удивился директор. — На какие курсы?
— Трактористкой хочу быть. Пожалуйста, пошлите.
— Как же я тебя пошлю, а кто будет вместо тебя бригадиром?
— Назначьте кого-нибудь. Народа много.
