Николай к чаю не притронулся, оперся локтями о свои колени, положил горестно голову на ладони и замер. И мы притихли. Посидел так Николай, потом руки от лица отнял, мне показалось, что глаза у него красные, уж не плакал ли? Он посмотрел на меня и говорит:
— Что ж, Даша, прощай, видать, не по дороге нам, — и к двери зашагал. Я с места рванулась к нему, уткнулась в его широкое плечо и заревела.
Он обнял меня нежно и осторожно, на лавку посадил, и у него слезы на глазах, поцеловал меня в голову, глухо сказал:
— Коли передумаешь, приходи к соснам, я эти вечера там буду, — и ушел.
Эти два последних вечера, проведенных дома, были для меня тяжелой мукой. Знала: там, между вековыми соснами ходит Николай, он ждет меня, и я жду его, хотя знаю, к нам он не придет. Мы сможем увидеться только тогда, когда я откажусь от курсов и приду к нему, к высоким, высоким соснам.
Раза два выходила я на крыльцо. Темнело теперь рано. Вечера были холодные.
Вдруг в порыве ветра мне явственно послышался крик Николая:
— Даша-а-а-а! Даша-а-а-а!
Я кинулась с крыльца и что есть силы побежала к школе, к нашим соснам. Вот школа, в окнах горел еще свет. Там, с той стороны, где колонны, стоят сосны, там Николай.
Я остановилась. Пошел дождь, мелкий, холодный, в лицо бил резкий ветер. Я обогнула здание, спряталась за колоннами. Долго всматривалась в темноту, пока не различила между стволами сосен высокую черную фигуру.
И тут я вспомнила Стешку и Петю Жучкова. Какая же сильная воля у Стешки, а я готова отступить от своей мечты. Вот сейчас пойду по дорожке, меня увидит Николай, подбежит ко мне, обнимет, и мы пойдем к нашим соснам, и он будет меня долго, долго целовать, и мы вместе пойдем домой, и я уже никогда не должна даже вспоминать о своей мечте. И буду, как Матрена и ее Гаврюшка, а Стешка сама все решила и сделала так, как считала правильным. По большому счету, как Глебов говорил.
Я оторвалась от колонны и медленно пошла домой.
На другой день со своим небольшим сундучком я уехала в деревню Баграмово.
Наши шестимесячные курсы трактористов разместились в школе, а мы, ученики, жили по квартирам у колхозников.
Я старалась, работала много, уроки делала каждый вечер, отметки получала отличные.
Днем на занятиях, среди новых товарищей я забывала обо всем, но по вечерам, когда я сидела за столом у тети Маши и при слабом свете керосиновой лампы учила уроки, тоска забиралась мне в душу. Я прислушивалась к завыванию ветра, и мне все казалось, что Николай по-прежнему каждый вечер ходит к нашим соснам и там в кромешной темноте, под дождем и ветром ждет меня.
Одиноко и горько мне было в эти вечера. Но время шло, я была в новой обстановке, среди новых людей, меня захватили занятия, уроки, учебники, новые заботы, и боль и тоска стали терзать меня все реже. Я снова стала веселой и общительной.
Каждое утро с радостью шла я на уроки. Мне все нравилось, слушала преподавателей внимательно, все записывала. Теория мне давалась легко, я быстро запоминала названия всех частей трактора, какая часть с чем соединяется и для чего предназначена. Занимались мы каждый день (кроме выходных, конечно) по шесть-семь часов, но я ничуть не уставала.
Как-то в один из ярких, солнечных дней (шел уже март) тетя Маша, наша хозяйка, крикнула из сеней мне, что ко мне кто-то приехал, но входить в избу не хочет, зовет меня на улицу.
Я накинула пальто и выбежала во двор.
У калитки стоял Николай, я так и ахнула, хотела броситься к нему, да вдруг застеснялась и в растерянности остановилась у крыльца. Николай был тоже смущен. Он вразвалочку подошел, осторожно пожал мне руку, сказал:
— А я попрощаться пришел, в армию берут.
— Да ты ж был в армии? — удивилась я, а самой жалко-жалко, что он уезжает.
— Был, да опять берут, видать нужен.
Я молчу, а сама думаю: как же так, уезжает, значит, все?! И работать вместе не будем, уедет и меня из сердца вон? Конец?!
Николай тоже молчал, о чем он думал, не знаю, только вижу, что и ему трудно.
— Что ж так стоять? — наконец говорит Николай. — Проводи меня, уж пора мне.
«Пора, — с тоской думаю я, — одну минуту стоит, а уже пора».
Пошли мы по улице и молчим. О чем я буду ему говорить? О курсах? Только злить его, а больше мне не о чем говорить, потому что вся моя жизнь тогда была наполнена только ими. О том, что я все время о нем думаю, — это, значит, набиваться ему. Гордость не разрешала.
Подошли к дороге. Стали ждать попутной машины, Николай о Стешке спросил, не переписываемся ли мы.
— Переписываемся, — отвечаю ему. — Она ребенка ждет. — Ответила, и опять молчим. Солнце пригревало нас, был чудесный весенний день, а нам было нерадостно, неловко и нехорошо.
Вдали показалась машина. Николай поднял руку, машина остановилась. Шла она мимо нашего совхоза, и шофер брался подвезти Николая.
— Ты, Даша, если сердишься на меня за что, так прости, — говорит Николай и берет мою руку, крепко жмет ее, прощается. — Так не сердись, а я не забывал тебя ни на один день, — сказал и прыгнул в кузов машины, она помчалась и скоро скрылась за поворотом.
