Пора. Я залезаю и усаживаюсь на холодное и жесткое сиденье, трактор урчит, весь сотрясается. Надо бы оглянуться на друзей, помахать им рукой, но не до этого, все мое внимание сосредоточено на управлении трактором. Вот он доехал, меня затрясло неприятной мелкой дрожью, я вцепилась в баранку, веду машину, прибавляю газ, меня еще больше затрясло, и Петя с Марусей и Тоней остались уже позади.
Я пашу. Трактор послушен. Все идет нормально. Я так сосредоточенно слежу за трактором, за пахотой, что ничего не вижу вокруг — ни неба, ни поля, ни грачей, что кричат и летают вокруг меня, я даже не знаю, сколько же времени я работаю, — только знаю, что борозды идут прямые, трактор работает, я настоящая трактористка. Я доезжаю до конца гона, дергаю за веревку, привязанную к железному сиденью, плуг выключился, высоко поднялся его хвост, и трактор побежал легче. Взялась за рычажок, убавила газ, трактор пошел тише, заворачиваю в загон, трактор встал на новую борозду, снова дергаю за веревку, хвост плуга опускается, и трактор с натуги запыхтел, задымил, но еще движение — и трактор идет уже чисто, не пыхтит так и не дымит.
Идет час за часом. Я успокоилась, волнение улеглось.
Все идет отлично, думаю я, и мне уже кажется, что я заправский тракторист. Отрываюсь глазами от трактора, баранки, борозд, осматриваю поле, вспаханное мною, моим трактором, и гордое чувство переполняет мою душу, я уже вижу небо, любуюсь грачами, думаю о том, как буду рассказывать дома о своем первом дне. В это время трактор въехал в новую борозду, небрежно дергаю за веревку, плуг опускается, а трактор натужно грохочет, останавливается и совсем глохнет.
Я испугалась — что случилось? Стремительно спрыгиваю с сиденья, смотрю и понимаю, в чем дело. Я сильно заглубила плуг.
Начала заводить трактор. Изо всех сил крутила ручку, а завести никак не могла, хоть плачь. Села на холодную землю, передохнула немного и снова заводить начала.
Ручка шла очень туго, подведу ее к верхней мертвой точке, а пересилить не могу, отдает назад, того и гляди кисть перебьет или по зубам даст. Больше часа билась, прежде чем затарахтел мой «старичок». Я целовать его готова.
Приехал Баранцев, поинтересовался, почему мало вспахала, объяснила ему, что заглох у меня трактор и пришлось помучиться.
— Завела? Молодец, — похвалил меня Петр Иванович и уехал.
А вечером выяснилось, что норму я не выполнила, а горючее пережгла на 45 литров, больше всех новеньких. Маруся с Федором тоже нормы не выполнили, но они пережгли по 25–30 литров.
Гаврилин рассердился. Он стоял перед нами гневный и страшный и, еле сдерживаясь, чтобы не кричать, говорил:
— Это вы что, хотите нас на последнее место в совхозе отбросить? Вам на нашу честь наплевать, а мы ее своими руками да своими горбами завоевали! Горючее на поле выливаете? Да я вас в шею выгоню, коли вы еще мне такой подарочек сделаете!
Подошел Баранцев и спокойно, невозмутимо остановил Ивана Кондратьевича:
— Пошумел и будя, чего молодежь пугаешь, пусть оперятся, тогда и требуй, — и легонько плечом отстранил от нас бригадира.
Гаврилин с досады сплюнул, резко повернулся и ушел.
— А ну, рассказывайте, как работали, — приказал нам Баранцев.
Послушал он нас, дал несколько советов и отослал домой.
Нерадостен был вечер, нерадостно было и следующее утро. Идя на работу, я ужасно боялась: что, если опять план не выполню и дам большой пережог горючего? Что тогда? Выгонят в шею? Да неужто я не справлюсь? Выстоять, выстоять — во что бы то ни стало.
Пришла Матуся. По лицу ее вижу: одолевают ее те же чувства, что и меня. Подхожу к ней и нарочно уверенно говорю:
— Еще денька два поучимся и план выполнять будем.
Матуся ничего не отвечает. Вид у нее уставший и измученный.
«Старичок» мой меня не подводит. Пашу спокойно, никаких происшествий. Тороплюсь, хочу выполнить норму. Спина закостенела, ног уже не чувствую, они затекли, трясусь вместе с трактором, голова тяжелая, уши заложило. У трактора резкий выхлоп, он трещит, гудит, мне кажется, что все вокруг орет, вздыбливается, поле крутится…
Приезжает Баранцев. Хвалит, говорит: сегодня норму, вероятно, я выполню, вспахано уже много.
Солнце садится за дальний лес. Наступают сумерки. Смена моя окончена. Норма пахоты выполнена, пережог горючего 10 литров. У Матуси тоже успех, норму выполнила и она, пережог у нее 15 литров. Меньше, чем вчера. Гаврилин уже не кричит на нас, но все же раздраженно говорит:
— Вы, желторотые, поймите, норму нужно не только выполнять, но и перевыполнять, а за горючее шею сломаю.
На третий день норму выполнили, горючее не пережгли. Мне кажется, что я оглохла. Даже дома в ушах все время тарахтит трактор, и я плохо слышу, что говорит мать. На пятый день мы перевыполнили норму, горючего не перерасходовали. Гаврилин сказал нам:
— То-то, но надо еще лучше.
— Когда же он нас похвалит? — спрашивает меня Матуся. Мы с ней сильно загорели и стали походить на цыганок. Обе похудели и так устали, что нам кажется, будто мы никогда уже не отдохнем.
