Лежу под трактором четвертый час. Делаю перетяжку. Несколько раз подходил Баранцев, смотрел и велел начинать все сначала. После шести часов делаю маленький перерыв. Совсем затекли руки и страшно хочется есть. Отдыхаю 30 минут и опять лезу под трактор. Огромным усилием воли заставляю себя работать. Проходит еще три часа. Гаврилин и Баранцев работу приняли. Сказали, что теперь будут доверять мне перетяжку подшипников, а мне хочется плакать, руки так затекли, что их не опустить, ни поднять — адская боль. Болит спина, бока, голова. Иду домой, как пьяная.
А утром отличное настроение. Поняла: Гаврилин, сам Гаврилин, требовательный, неутомимый в работе, сказал, что будет доверять мне перетяжку подшипников. Значит, я теперь настоящий тракторист. Но этот настоящий тракторист мучился еще месяца три-четыре, пока не привык к работе.
Трактор я освоила как следует только на практике. У меня отличный слух, и скоро я научилась хорошо определять звук мотора любого трактора, — правильно он работает или нет, все четыре свечи, или не все.
Начался сев. Мы с Матусей работали ударно, ни одной поломки, ни одного простоя у нас не было. Гаврилин теперь частенько нас хвалил и голос больше не повышал.
Уборочная в совхозе прошла неплохо, показатели у нас были хорошие, высокие нормы мы дали и на поднятии паров.
И глубокой осенью, когда состоялось районное совещание передовиков сельского хозяйства, мы были посланы на него от нашего совхоза. Я даже сидела в президиуме. Но тут, на этом совещании в районе, я совершила один поступок, который скоро больно отозвался на мне.
В перерыве между заседаниями я оказалась рядом с одним из членов нашего рабочкома. Он заговорил о моей работе. Спросил, почему я решила стать трактористкой. Только я стала ему отвечать, как к нам подошел первый секретарь райкома партии.
— Хорошая у вас смена растет. Молодцы, каких трактористок вырастили, совсем молодая у нас Даша Гармаш, а за ее труд уже в президиум выбрали.
Я смущаюсь от похвалы, а член рабочкома самодовольно улыбается и начинает рассказывать секретарю, как он работает с молодежью, сколько много времени и внимания уделяет нам и что мы — его воспитанники. Вот, например, Гармаш. Сколько он уделял мне и моим подругам времени, а теперь вот мы одни из лучших трактористок района.
Я с удивлением слушаю. Он никогда со мной и моими подругами не разговаривал. Мы его очень мало знали и никак не могли считать себя его воспитанниками. Я и сказала об этом секретарю.
— Кто наш крестный отец, — говорила я, — так это Глебов Александр Сергеевич. И если я стала трактористкой, так только благодаря ему. — Много таких слов сказала я в адрес Глебова, и чем больше я говорила, тем больше мрачнело лицо члена рабочкома. Наконец он не выдержал и спросил меня:
— Что же, рабочком совсем с вами — молодежью не занимался? Ты и одного хорошего слова не можешь сказать о рабочкоме.
— Почему не могу? Комнату нам с матерью дали — рабочком помог.
— Вот видели, — начал было он, но секретарь райкома похлопал меня по плечу, смеясь, сказал:
— Молодец ты, Гармаш. Всегда вот так, как сегодня, правду говори, а то они много чего наскажут, — и, улыбаясь, отошел от нас к другой группе участников заседания. А мой учитель с негодованием сказал мне:
— Жаль, что я раньше не знал, что ты такая болтушка и не соображаешь, где и что говорить надо. Ничего, погоди, жизнь тебя еще научит.
И он решил меня проучить.
Как-то Гаврилин попросил меня и Матусю поработать в выходной день. Мы согласились. А на следующий день я себя очень плохо чувствовала и отпросилась у Баранцева домой. Тот согласился. Я ушла и весь день пролежала в постели.
А в этот день члены рабочкома проверяли явку на работу. Незадолго до этого вышел Указ Президиума Верховного Совета СССР о трудовой дисциплине. В нашей бригаде член рабочкома прежде всего спросил, где я. Ему ответили — дома. Тот проверил, не было ли официального разрешения дирекции в этот день не выходить мне на работу. Такого разрешения не было.
Когда на следующий день я пришла на работу, мне сообщили, что я уволена за прогул, а Баранцев за то, что отпустил меня домой, получил выговор. Я помчалась в дирекцию совхоза. Лебединского не было, его заместитель сказал, что он ничего переделать не может, так как есть Указ о взысканиях за прогулы и опоздания на работу, и он против Указа не пойдет.
— Но меня же отпустил Баранцев, — настаивала я, — вины моей нет, я отгуливала за работу в выходной день.
— Баранцев не имел права тебя отпускать, а раз отпустил — выговор и получил.
— Но я-то не знала, что Баранцев не имеет права отпускать.
— А надо знать. Из рабочкома настояли на твоем увольнении. Беги, поговори.
С тяжелым сердцем пошла я к члену рабочкома. Встретил он меня высокомерно и грубо.
— С прогульщиками и лентяями, нарушающими Указ, мне разговаривать нечего, — и отвернулся от меня.
Я побежала к Глебову. Александра Сергеевича не было в кабинете, мне сказали, что он на два дня уехал по делам в Рязань. Бросилась к Пете Жучкову. Тот выслушал меня и вместе со мной пошел в рабочком.
