— Дело надо разобрать по существу. Гармаш не знала, что отгул необходимо официально оформить. Придется мне поехать в райком комсомола и там обсудить этот вопрос.
— По шапке тебе там дадут, — смеется член рабочкома, — а раз ты настаиваешь, мы сделаем Гармаш уступку. Ради тебя, Жучков. Пусть Гармаш напишет в рабочком заявление, в котором признает свою вину, признает, что она прогульщица. Мы обсудим это заявление на расширенном заседании рабочкома, выслушаем Гармаш, нравоучение ей прочитаем и, ежели она правильно себя поведет, будем ходатайствовать перед дирекцией о смягчении ей наказания.
«Что же делать? — мучительно думала я. — Согласиться на это предложение и признать себя злостным прогульщиком? Он же мстит мне, мстит, но как доказать правду? Как?»
И я решила ничего не предпринимать, дождаться возвращения Глебова и с ним посоветоваться. Как скажет Александр Сергеевич, так и сделать. Немного успокоенная таким решением, пришла я домой и рассказала маме о всем случившемся.
Написала Стешке письмо о своем горе.
Утром пошла узнать, не приехал ли Глебов. Александр Сергеевич был еще в Рязани. Иду расстроенная, в землю смотрю, будто не вижу народа, чтоб не здороваться ни с кем, чтобы никто вопросов мне не задавал.
Вдруг слышу — меня кто-то окликает. Поднимаю глаза и вижу Евтеева, директора Рыбновской МТС. Он знал меня, так как частенько бывал по делам у нас в совхозе, а на последнем районном слете мы сидели с ним рядом в президиуме.
— Ты чего такая грустная? — участливо спросил он меня.
Я рассказала ему о своем несчастье.
— Я слыхал ваш разговор с секретарем райкома, ты тогда здорово того деятеля одернула. И правильно. А ты не вздумай признавать себя злостным прогульщиком. Идем к нам в МТС. Нам трактористы нужны. Приходи завтра, мы тебя сразу оформим.
Я обрадовалась, поблагодарила Евтеева и спросила, как быть с жилплощадью.
— С месячишко здесь поживешь, я договорюсь, а потом мы что-нибудь придумаем.
Я дала согласие работать в МТС и побежала к матери. Она согласилась с моим решением.
Вечером я пошла к школе, походила вокруг наших с Николаем сосен, попрощалась с ними. Грустно мне стало. Поздно. В школе уже не светилось ни одного окошечка. Я обошла весь барский дом, вошла на высокое крыльцо, села на ступеньки и заплакала. Плакала от обиды, оттого, что несправедливый человек остается работать в рабочкоме и люди делают вид, что его уважают, плакала оттого, что есть и такие люди, как Мария Петровна, которые на всю жизнь останутся для меня примером…
Через несколько дней я начала работать в Рыбновской МТС.
Как-то пришла с работы, мать говорит, что пришло мне письмо.
— Не от Стеши ли? — спрашивает она и приготавливается его слушать.
Письмо было от нее. Она писала:
«Даша, таких людей из рабочкома в шею гнать надо.
Мы с Павлом решили — нечего тебе им кланяться. Приезжай в Москву. Павел уже договорился на заводе, тебя берут на работу. Первое время поживешь у нас, а потом тебе дадут общежитие. Обещали. Выезжай сразу, как получишь письмо.
У меня родился сын. Назвали его Петрушей. Целую. Рыжая».
— В Москву? — удивилась мать.
Нюра взяла у меня письмо, сама прочитала его и говорит:
— Счастливая ты, Даша. Если сумеешь, и меня устрой. Мы тут же с мамкой приедем.
— И впрямь, ты, Дашенька, счастливая, — говорит мать и вдруг заплакала. — Стыд, горе какое пережили, с работы с позором выгнали, а тут тебя в Москву зовут, — продолжала она, — в саму Москву.
— А как же МТС? — растерянно спрашиваю я.
Тут все мы призадумались.
— МТС не Москва, — наконец говорит мать, — покажешь Евтееву письмо, он поймет, в Москву ведь, не в Пухлому же тебя зовут. Когда тебе еще такое счастье выпадет? Да никогда. Я быстро все тебе выстираю да отглажу…
Разнообразные чувства боролись во мне. Москва, конечно, манила меня. Но я не могла себе представить, как можно навсегда уехать из деревни. Уйти из МТС, бросить трактор, никогда уже не пахать, не сеять, не убирать урожай.
— Люблю я, мамка, трактор. Бросать его жалко. Вот как жалко. Работа на нем мне очень нравится.
— Подумай, дочка, смотри не ошибись, — сказала мать и пошла собирать мои вещи.
Решила я посоветоваться с Александром Сергеевичем и пошла к нему домой.
Увидел он меня, обрадовался:
— А почему ты меня не дождалась, зачем ушла из совхоза? Я говорил в рабочкоме, они теперь поняли, что поторопились с тобой. Возвращайся к нам, все будет, Даша, в порядке. Совхоз — твой дом. Он из тебя хорошего человека вырастил.
Поблагодарила я Александра Сергеевича за хорошие слова и рассказала, с чем к нему пришла.
По мере того, как рассказывала, лицо Глебова становилось все жестче и жестче, глаза стали холодными, чужими.
