– Я тебе не верю! Если ты уезжаешь – больше не верю! – отрезала Лоренца и, обессилев, рухнула на диванчик.
Даниэле опустился перед ней на колени, взял ее ладонь в свои и взмолился: постарайся увидеть правду, а не то, чего ты боишься.
– Погоди, – спохватился он, отпустив ее руку.
Подняв с пола лоскут пыльно-розовой ткани, он отрезал длинными острыми ножницами узкую полоску и скатал между пальцев, придав ей кольцеобразную форму. Затем, глядя Лоренце в глаза, бережно надел импровизированное колечко ей на безымянный палец.
– Теперь ты мне веришь?
Лоренца слабо улыбнулась и кивнула.
Так, спустя четыре года после смерти друга, Даниэле избавился от остатков терзавшего его чувства вины и наконец позволил себе поцеловать девушку, которую любил.
Анна оглядела себя в зеркале и осталась довольна увиденным. Она напевала песню Ниллы Пицци[32] «Лодочка», которую как раз передавали по радио: «Видишь, как в море безбрежном лодочку буря качает… Злятся огромные волны, могут в пучину увлечь…»
Да, брюки сидели идеально. Надо отдать должное Кармеле – она потрудилась на славу. Надо будет заказать ей еще, разных цветов. Застегнув последнюю пуговицу на черной блузке с рукавами до локтя, Анна достала из инкрустированной деревянной шкатулки мамино жемчужное ожерелье, сложила его вдвое и накинула поверх блузки на шею. «Нашей лодочке по морю плыть до дальних берегов, но помочь в пути опасном капитан всегда готов…» – еще громче запела она, кружась по комнате.
В дверях спальни возник Роберто и, прислонившись к косяку, с удивлением уставился на мать.
–
Анна обернулась, ослепительно улыбнулась и, положив руки на бедра, застыла в позе кинодивы.
Роберто залился смехом.
В этот самый миг в Контраде Ла-Пьетра дон Джулио, вооружившись огромными ножницами, собирался изрезать в клочья брюки Джованны. Сама она, скорчившись на постели и закрыв лицо руками, безудержно рыдала. Цезарь сидел у ее ног и скулил.
– Брюки – для шлюх, – бесстрастно изрек дон Джулио.
И принялся кромсать ткань.
– У тебя ведь есть ключи? – спросила Кармела, возникнув перед мужем.
– Ключи от чего? – безразлично откликнулся Никола, утонувший в кресле гостиной.
– От дома твоей матери.
– Да, – пробормотал он. – Даниэле отдал их мне. А что?
– Давай сюда, – потребовала она, протягивая руку. – Надо прибраться там и проветрить. Дом закрыт больше двух месяцев.
– Я уже обо всем позаботился, – попытался заверить ее Никола. – Захожу туда время от времени. Открываю окна. Мету полы.
Кармела скрестила руки на груди.
– Ты? Да я сроду не видела тебя с метлой в руках! – фыркнула она. – Давай ключи, говорю.
– Да не нужно там ничего, – упрямо повторил Никола. – Я сам все сделаю. Это же дом моей матери, в конце-то концов.
– Вообще-то теперь это дом Даниэле. А все, что принадлежит моему сыну, принадлежит и мне. Так ты отдашь ключи или мне забрать их силой?
Никола тяжело вздохнул, потом уперся руками в подлокотники и с трудом поднялся, покраснев от натуги. Ему недавно стукнуло шестьдесят два, но выглядел он, как считала Кармела, на все восемьдесят. Жир, который и прежде вызывал у нее глубокое отвращение, теперь даже мешал ему двигаться. А по ночам он так оглушительно храпел, что Кармела сослала его спать в бывшую комнату Даниэле.
Никола, кряхтя, добрался до вешалки у входа, пошарил в кармане пиджака и наконец буркнул:
– Вот, – и достал связку с двумя ключами. – Этот маленький от калитки, этот от входной двери, – пояснил он бесцветным голосом.
Выдергивая ключи у него из рук, Кармела съязвила:
– Премного благодарна. И чего было так упираться? – Она подхватила сумку с вешалки и бросила через плечо: – Я пошла.
Добравшись до дома, она приоткрыла калитку и пересекла крошечный садик перед парадным входом. Кармела пробралась сквозь заросли травы, доходившей до колен (надо будет послать кого-нибудь покосить, машинально отметила она), повернула ключ в замке и толкнула дверь. Внутри царил непроглядный мрак, спертый воздух был пропитан затхлой сыростью.
Кармела оставила входную дверь открытой и распахнула ставни окна, выходящего в сад. В лучах света она разглядела накрытую простынями мебель, кружку с засохшей гущей на донышке, забытую на кухне, и кофейник на плитке. К стене прислонились метла и совок, полный мусора. Надо же, и впрямь подмел, хмыкнула Кармела про себя. Только совок вытряхнуть поленился. Она покачала головой и заметила в углу черные кожаные ботинки, которые Даниэле надевал по праздникам.
Кармела бросила сумку на кухонную стойку, решительно закатала рукава платья и, подняв облако пыли, сдернула простыню с дивана и низкого журнального столика. Скомкав ее, она вышла в сад, хорошенько встряхнула и, вернувшись, заботливо расправила теперь уже чистую простыню на диване. Осторожно подняв вторую простыню, скрывавшую что-то в центре комнаты, Кармела потрясенно застыла на месте.
