Недалеко он так ехал. Засвистел орудовец, показал зазевавшемуся водителю голубой «Волги», чтобы прижался к бровке, подошел.
Грубое нарушение. Пропустил знак «проезд только для пассажирского транспорта».
Жена потом всю дорогу что-то нудно и долго выговаривала, зудела своим противным, трескучим голосом. Игорь Петрович отмалчивался.
А про себя повторял довольно странную фразу, что так э т о не делается, но ка́к э т о делается, он не знал.
А может быть, знал, но считал, — из всех известных вариантов ему ни один не подходит.
Не потому, что думал о себе, будто он лучше других.
Не мог, как другие.
Или не хотел.
Жизнь сложилась для него крайне удобно. Там, где другие пускались во все тяжкие, где ловили благожелательный взгляд вышестоящего чина и не упускали случая подставить соседу ножку, а то обгонит, он не дергался, не метался, держался спокойно, хотя и не самоуверенно.
Не любил суеты. Был доволен тем, что у него есть. Честно говоря, было у него все, что нужно для счастливой, обеспеченной жизни.
Хорошая, просторная квартира в добротном старом доме красного кирпича с высокими потолками и прочным дубовым паркетом; новая дача с небольшим плодоносящим садом; голубого цвета «Волга»; жена — дочь генерала авиации, что само собой уже на первых порах службы было хорошей аттестацией к его чистой немудреной биографии бывшего фэзэушника, потом, в армии, добросовестного, исполнительного пилота, надежного летчика-испытателя.
Всегда и все он делал аккуратно, вдумчиво, был осмотрителен, не имел, естественно, замечаний, постепенно обрастал благодарностями и скромными наградами.
А судьба все подносила ему заслуженные подарки. То, за что другие боролись, благосклонно вручала ему.
Он научился принимать их спокойно, без удивления, и особой радости они уже не доставляли. Искренне считал, что достоин почестей и наград, потому что всего себя отдает работе. Знает свое дело.
В коллективе держался просто, естественно, любил посмеяться чужой шутке, не прочь был сам доступно пошутить, но душу ни перед кем не открывал, так что с друзьями было напряженно. Друзья…
Сюрпризы жизни возносили его, а те, казалось бы, единственные милые сердцу люди тушевались, оставались в прежней его жизни. И он, потосковав, приобщался к новой группе сослуживцев.
Домой к нему приходили редко. «Генеральши» — жена и теща — благоволили только к гостям именитым, в крупных чинах и звездах. Семейная традиция. Они были не правы.
Но Игорь Петрович никогда не тратил силы ка бесполезные занятия. А нет более дурацкого дела, чем доказывать жене или особенно теще, что она не права. Игорь Петрович и вообще избегал споров, ссор особенно. Всегда досадовал на конфликтные ситуации.
Так, в общих чертах, выглядел Игорь Петрович. Неплохой, в сущности, человек, счастливо обласканный, убаюканный, задаренный судьбой и тем самым обобранный, обделенный жизнью.
Обмяк он с годами. И первым среди своих одногодков — летчиков-испытателей получил пенсионную книжку. «Погода шепчет — бери расчет». Это был, конечно, не самый печальный, но вовсе не желанный вариант. На людях он еще шутил, хорохорился. Ночами вставал. Открывал на кухне форточку. Курил. Думал: «Почему — я? Другие же еще… Да, надо идти к генералу». Знал — не пойдет к генералу. Не привык, не умел просить, доказывать, добиваться. Не любил ходить по начальству.
Жизнь расстелила перед ним скатертью дорожку. Уберегла от аварий, ушибов, синяков. Зачем было дерзать на такой ровной, приятной автостраде… Ради чего сворачивать на безымянные проселки, ковылять по ухабам, глотать пыль, попадать в аварии, ночевать в кювете? Если бы знать, что затем, дойдя до крайней степени отчаяния и гнева, все-таки удастся, образно говоря, завести мотор, рвануть снова на ту, скатертью, дорожку, победителем, достойно помчаться по ней, пока кто-нибудь вдруг не остановит, размахивая поднятой рукой. Хорошо бы, милая женщина, похожая на Таню, с того крымского далекого дикого пляжа…
Все-таки сорвался он тогда от своих. Ведь сорвался же. Стало все ему нипочем. Как будто снова — в штормовое море, за ней.
Он гнал машину обратно к тому берегу. Мимо и назад проносились долины и горы, виноградники, степи, селенья. Глухой бас по радио бездушно, по-оперному ревел «Я встретил вас, и все былое…» И струнный аккомпанемент выворачивал душу. Игорь Петрович был зол — злился на себя, на своих, оставшихся на удобном песчаном пляже, — из-за них надо жать на все педали, чтобы успеть обернуться, вернуться. Если к вечеру он не появится, малыми слезами жены не обойтись. «Так поздней осени порою бывает день, быва-а-ет час, когда пове-ет вдру-у-уг весною…» Истерика будет чередоваться с энергичным швыряньем вещей в чемоданы — его затянувшаяся поездка не найдет у жены оправдания. Запах кошачьей радости — валерьянки перебьет даже крепкий соленый дух моря и горький аромат степных трав.
