— Что надо! — гудел он басом, черпая расписной деревянной ложкой, громко прихлебывая и от души покрякивая над каждым глотком. — Увидишь, теперь мозоль будет расти как миленькая. Народная медицина!
Вечером позвонил Игорю Петровичу домой, нежным басом попросил позвать к телефону жену и тещу. Теща уже спала — отсыпалась за беспокойную прошедшую ночь, — а жена подошла. И говорила с Володей каким-то незнакомым, воркующим голосом, чуть не пела в трубку и положила ее потом на рычаг осторожно, влажно блестели глаза, и теплый румянец долго не сходил с ее щек.
Игоря Петровича это даже как-то задело. А жена с тещей с тех пор старались вовсю, — пекли для Володи пироги, посылали банки с домашним вареньем, Игорь Петрович зачастил с этими дарами к Володе и таким образом не мог не узнать, что Володя влюбился в медсестру Антонину.
Ходила она королевой. Стройность длинных ног подчеркивал белейший мини-халат. Шея и подбородок — как у Нефертити. Тяжелый узел белокурых волос оттягивал голову немного назад, и накрахмаленный колпак стоял на них как корона. Тоненько, по моде выщипанные и подрисованные брови, голубые тени над серыми, аккуратно удлиненными глазами, немного яркая для травматологического отделения губная помада цвета «цикламен» — в общем, у нее заканчивалась здесь практика, была она студенткой мединститута, двадцати лет от роду, и откровенное признание ее достоинств всем мужским отделением травматологии настолько возвысило ее в собственных глазах, что часто мешало сосредоточиться на задачах практики. Но никто не обижался на нее за это. Она украшала трудную, безрадостную жизнь больных — и большего они от нее не ждали.
Старый поэт с переломом шейки бедра писал стихи и самозабвенно целовал ручку, когда Антонина после нескольких не безболезненных попыток находила наконец у него вену, попадала в нее иглой и делала очередной мучительный укол.
Известный певец, почему-то оступившийся и рухнувший в оркестровую яму, — он теперь лежал с двойным переломом голени — подарил ей свои пластинки и напевал любимые ее мелодии, когда она гипсовала ему ногу.
Директор самого известного в Москве комиссионного магазина оставил ей свой личный телефон.
Молодой журналист, наоборот, взял ее телефон с благим намерением, вернувшись к работе, написать о ней в «Московский комсомолец».
Физик-горнолыжник с рукой, застывшей в гипсовом пионерском салюте, обещал, как только задействует рука, снять Антонину своим киноаппаратом на цветную пленку.
Торговый работник преподносил ей коробки импортных конфет.
Жены, приходившие навещать в положенные часы, своим неистребимым шестым чувством угадывали опасную ситуацию, замирали над своими надломленными травмами мужьями, когда в палате возникала Антонина или ее четкий профиль царственно проплывал в просвете дверей по коридору, и мужья в тот миг забывали, о чем говорили со своими верными женами, и жадно смотрели на Антонину, туда, где светился ее мини-халатик и в золотом нимбе волос всех равно одаривали вниманием серые туманные глаза.
И Володьку не миновала повальная, как эпидемия, страсть к Антонине.
Со всеми была ровна и строга она.
А ему улыбалась: туманно, как будто не ему — себе в зеркале.
Игорь Петрович увидел эту улыбку и впервые не позавидовал Володе. Сообщила, что практика у нее кончилась, и с явным облегчением Антонина сказала, что уж потом она сюда ни ногой.
Володька был в отчаянии.
— Ты пойми, это же Антонина! — пытался втолковать он Игорю Петровичу. — Какие данные! — И перебил себя: — Даже не в этом дело. Необыкновенная она. Чистая. — Володька закрыл глаза. — Светлая. Исцеляющая боль одним прикосновением маленькой руки… Я не могу без нее, Игорь! Все.
Игорь Петрович понимал, что Володька устал от больницы, ослаб, что Антонина — это видно невооруженным глазом — просто раскрашенная кукла, холодная, неумная, избалованная, обыкновенная девица, но Володьке это объяснять сейчас бессмысленно.
— Слушай, я должен встретиться с ней! — объявил Володька через несколько дней в следующее посещение Игоря Петровича. — Вот адрес Антонины. Чистые пруды — знаешь?
Игорь Петрович взял листок со штампом больницы. Для рецептов.
Вместо рецепта — адрес.
Ненадежное это лекарство.
— Послезавтра, в воскресенье. Вечером. Подгонишь машину с задней стороны нашего корпуса — туда нам котлы с обедами подвозят. У меня все продумано и рассчитано. Обернемся до ужина. — Игорь Петрович понял, что со времени их последней встречи, с того дня, как кончилась практика Антонины и она попрощалась с больными в отделении, по примете подергав у каждого край одеяла, чтобы не залеживался, — с тех пор Володя — как всегда, целеустремленно и напористо, не теряя ни минуты попусту, — развивал план действий. Не последняя роль в нем была отведена Игорю Петровичу.
— Понимаешь, тут одна сложность, — замялся он. — Жена, воскресный вечер, начнет выяснять подробности.
— Вопросов нет. Жену беру на себя. Со мной отпустит… И вот. Я к ней приеду и сразу сделаю предложение.
