— А если Антонина… — Игорь Петрович не хотел произносить слово «откажет». Володька об этом словно бы и не думал. Поэтому ответил, не уловив смысла сомнений Игоря Петровича:
— Понимаешь, должна быть дома. Ну, я ее просил в это время быть дома. Для очень важного разговора.
— А она?
— Она? — Володька наконец присел, ловко пристроил сбоку стула костыль, на него положил и вытянул ногу в гипсе до самого бедра. — Она улыбнулась.
— Улыбнулась «да» или улыбнулась «нет»?
— Посмотрим! — уверенно хлопнул себя кулаком по здоровой ноге Володька. — Приедем и посмотрим, Игоряша ты мой. Знаешь, что бы там ни было, ведь вот сломал я ногу, доктора говорят, больше не буду летать. Летать я, черт бы побрал эту медицину, все равно буду. И пока мне доказывают, что не буду, значит, просто конец, долой из этого прекрасного мира, так я себе понимаю, возникает Антонина, ободряет улыбкой — и я жутко хочу бросить костыли. Стать прежним Володькой. Ты же знаешь меня, я своего добьюсь…
Игорь Петрович согласно похлопал его тяжелой рукой по плечу. Плечо остро выступало из спортивной куртки. Похудел Володька.
— Ты чего, плохо ешь? — спросил его Игорь Петрович.
— Не плохо — мало. Мне нельзя, сам себя сейчас на руках ношу, — погладил костыли. И тут же, заметив что-то в открытых дверях, к которым Игорь Петрович сидел спиной, полез в тумбочку, достал какой-то сверток в чистой салфетке, редкий для московской зимы свежий виноград, уже вымытый, весь в каплях воды, завернутый в прозрачный полиэтилен, ловко подхватил костыли, запрыгал на них, из коридора через плечо бросил: — Посиди немного, я ненадолго, — и исчез.
Оставшись один, Игорь Петрович подумал о том, как привык он к Володьке, что обязательные частые заезды к нему в больницу стали не в тягость, а в радость, словно часть беспокойной Володькиной жизни зацепила и его своим серебристым крылом, расшевелила дремлющую душу. Особенно хорошо, что благодаря ему он в воскресенье уедет из дома. Воскресный вечер в семье грозил вылиться в ссору с заведомым его поражением, потому что вставал вопрос, что смотреть по телевизору — хоккей по второй программе или по первой фигурное катание. От фигурного катания у него с недавних пор рябило в глазах, он слышать даже его не мог: давно знакомые, привычно любимые мелодии, звучавшие просто по радио, воспринимались теперь не иначе как аккомпанемент к прыжкам и разным другим фокусам на льду. «Калинка-малинка» или «Вдоль по Питерской» после них стали расхожими, как шишкинское «Утро в сосновом бору» на фантиках конфет «Мишка косолапый».
Конечно, путешествие с Володькой к Антонине не развлекательная программа, но Володька — чудесный человек… Хорошо, что можно что-то сделать для него, быть ему полезным. Давно надо было стать кому-то необходимым.
— Вот. Все, — Володька плюхнулся на кровать. — Не хотелось тебя задерживать, но там малого одного привезли из операционной. Сбегал к нему. Надо было обнадежить мужика.
— Теперь он в порядке?
— В порядке. Пару анекдотов ему отвалил, бутерброды с икрой. Виноград. И передал с рук на руки жене. Обойдется. Анекдоты только с бородой оказались. Он их знал. Зато мне успел такой рассказать. Бежит по пустыне собака, слышал? Нет? Ну ладно, дальше. Бежит и говорит: «Третьи сутки бегу — и ни одного столба!» — Володька первым захохотал так, что Игорь Петрович тут же засмеялся вместе с ним. Заглянула услышавшая Володькин смех дежурная сестра и, неизвестно чему радуясь, сказала:
— Посетители и больные, пожалуйста, ведите себя потише!
В воскресенье к вечеру жена начала поторапливать Игоря Петровича: Володя ждет. Она ходила довольная, чувствовала себя участницей мужского заговора. Идея похищения Володи из больницы была так романтична. По редким таинственным фразам из телефона ординаторской и по скупым комментариям Игоря Петровича у нее сложился свой образ Антонины, похожей то ли на юную Джульетту, то ли на покорную Дездемону, — образ был воздушно-светел, чуть ли не на пуантах, в легких белых одеждах, с распущенными волосами, с цветами, прижатыми к груди, с молчаливо опущенными ресницами — в общем, невинное эфирное дитя, то, что, по мнению жены Игоря Петровича, нужно было Володе.
Когда Игорь Петрович подъехал, как договорились, с обратной стороны корпуса, тяжелая, почему-то обитая металлом дверь на две стороны бесшумно распахнулась, и из темного зева коридора торопливо двинулся к свету Володька. Спуск был наклонный, поэтому Игорь Петрович выскочил из машины, подхватил Володьку под локти, легко приподнял, снес и поставил на снег.
— Осторожно. Скользко.
— Скользко! — обрадовался Володька и костылем ковырнул снег в коричневой накатанной колее.
Он стоял в чужих широких штанах — свои брюки были узки для загипсованной ноги, — в голубом свитере, который так всегда под стать был ярким голубым глазам Володи, а теперь болтался на нем, как с чужого плеча. Тут же возникшая нянечка одергивала на нем свитер, слюнявя пальцы, снимала с него перышко, ниточку и незаметно торопила к машине, холодно все же.
— Букет, тетя Маша, давай сюда…
