— Ты садись удобней, букет, куда он денется. — Она убедилась, что Володя, не потревожив больной ноги, с помощью Игоря Петровича удобно устроился сзади — съежился в углу, зато нога целиком лежала на заднем сиденье.
Тетя Маша вернулась к окованным дверям, пошарила в темном углу и извлекла что-то объемное, завернутое в бумагу.
— Держи цветы, Володенька, — и торжественно положила их ему на вытянутую ногу.
Володя чмокнул няню в щеку, как старую маму свою, ткнулся носом в руки ее — перекрестила его тетя Маша.
Развернулись и поехали.
Ехал Игорь Петрович осторожно. Оберегая ногу Володи от возможных резких движений.
Володька наслаждался ездой в машине. Принюхивался к запаху бензина, беспокойно ерзал, что-то напевал, прокашливался, на перекрестках, когда останавливались, заглядывал в стоящие рядом машины, считал, сколько собак встретилось им в этом временном соседстве — целых пять от Беговой до Чистых прудов! — разглядывал выдающихся по красоте девушек в автомобилях частников, но без прежнего прицела: ехал к Антонине…
Но о ней за всю дорогу — ни слова.
Нервное напряжение Володи передалось и Игорю Петровичу. Наконец нашли дом, подъезд. Остановились напротив подъезда и закурили.
Дымили молча, глубоко затягивались, как будто по последней, до самого фильтра, пока пальцы не начало жечь.
— Ну, пошли, — скомандовал Володя.
Игорь Петрович помог выбраться из машины. Подал костыли, поддержал до подъезда, до лифта. Удивился — здорово Володька скачет по ступенькам.
— Тренировка! — отмахнулся Володька.
Очень не хотелось Игорю Петровичу, чтобы окна Антонины были на улицу и она заметила, как трудно вылезал Володька из «Волги». Ехал в лифте с ним, неловко держал его букет, подпирал Володьку своим плечом, потому что немного покачивало Володьку, читал дурацкие надписи, нацарапанные на стенках лифта, но упрямо думал почему-то об одном: только бы Антонина не видела, как вылезал Володька из машины, очень неумело Игорь Петрович помогал ему — чуть не уронил Володьку.
И все-таки они, наверно, даже обе видели: Антонина и ее мама. Слишком поспешно открыли дверь — лифт не успели захлопнуть, а дверь уже нараспашку.
Их ждали.
Но как!
На пороге стояла стройная красавица в вечернем туалете. Антонина! Длинное, облегающее тоненькую фигуру платье с яркой цветной каймой, в мягких складках не то золотилось, не то серебрилось, а может быть, и то и другое вместе, какая-то феерия. Туфли на высоком прямом каблуке, с перемычкой, по моде — уже год толкуют жена и теща Игоря Петровича про этот каблук и эту перемычку. Великолепный пучок Антонины был распущен, и светлые, мягкие и шелковистые, наверно, как лен, волосы лежали на плечах, но не закрывали лица, потому что их сдерживал в нужном направлении широкий розовый пластмассовый гребень с вкрапленными в него разноцветными стеклышками, сверкающими, как драгоценные камни. Игорь Петрович оторопел, растерялся. А что говорить о Володьке?
Володька стоял на костылях, выставив вперед, словно для приветствия, неподвижную ногу в гипсе, скрытую широкой штаниной спортивного костюма. На здоровой ноге другая штанина, вытянутая чьей-то чужой могучей крутой коленкой, обвисла и внизу собралась гармошкой, неловко упрятанная в носок.
Всегда подтянутый, молодцеватый, красавец Володька теперь стоял, склонив перед Антониной голову, из-за костылей худые плечи его были болезненно вздернуты как переломанные крылья, и всегда такие ярко-синие глаза его показались Игорю Петровичу посеревшими.
— А-а, прибыли, заходите, заходите, — выглянула из-за широкого сверкающего рукава Антонины полная дама в стеганом голубом нейлоновом халате с кружевными оборками и в рыжем парике, как-то странно пришлепнутом сверху, будто на нем сидели.
Володя лихорадочно сглотнул. Побледнел. Молча кивнул Игорю Петровичу — вместе идем.
И первым перекинул через порог костыли, на них перенес себя в дом Антонины. Она невозмутимо улыбалась, на целую голову возвышалась над Володькой и только взглядом поторапливала Игоря Петровича, который замешкался и не смог быстро вынуть цветы из бумаги.
Наконец букет пунцовых роз на длинных стеблях из рук Игоря Петровича лег в Володины руки. Он освободил их, привычно прижав костыли к бокам и глядя в сторону, в незашторенное окно, в котором смутно отражались все события, начавшиеся в комнате Антонины, передал розы ей.
Антонина не мешкая сложила цветы на столе, на голубой плюшевой скатерти с красным рисунком и темными кистями. Глаза Антонины подернулись серым туманом, и с прежней загадочной улыбкой, обращенной только к Володе, она сказала ровным голосом:
— Большое спасибо вам, Владимир Иванович, садитесь. — И подтолкнула ему мягкое кресло на шарах.
— Большое спасибо, — ответил Володя. — Мне удобней на стуле, — подскочил к стулу, сел, подложил под больную ногу костыли.
