— Ах, какие розы, какие розы! — воскликнула мама, входя в комнату с вазой, уже наполненной водой. — Как вам удалось их достать? Это такая роскошь! — она еще от двери с первого взгляда опасливо посматривала на гипсовую ногу Володи, как будто он пришел, чтобы именно этой ногой разгромить к чертовой матери уютную квартирку, голубое гнездышко из плюша и нейлона. — Наверное, импортные, болгарские или арабские?
— Мама!
Мама нервно поправила парик, отчего он съехал на затылок, и спереди из-под него показались вытравленные до белизны волосы. Не скрывая дрожи в руках, поставила розы в вазу.
— Да, Тонечка, ты не забыла? — И для гостей: — Тонечка идет сегодня в Театр на Таганке. Понимаете, это «Мастер и Маргарита». Элитарный спектакль.
— Я с подругой, — добавила Антонина. «Ну, в чем дело?» — было в глазах ее, обращенных к Володе.
Игорь Петрович сидел в углу обескураженный, в недоумении. Ему бы уйти, но не хотелось оставлять Володьку в этой славной компании.
— Может быть, мы с вами… — подошла к нему мать Антонины и глазами многозначительно показала на дверь в другую комнату.
— Да-да, конечно-конечно, — заторопился Игорь Петрович, неловко вставая с мягкого кресла на шарах в дальнем, облюбованном им для себя углу комнаты.
Но одновременно с ним резко встал и Володя.
Так стремительно, что смахнул рукой вазу с розами. То ли нечаянно, то ли нарочно решительным, широким жестом, который потом стал привычен для Игоря Петровича, когда Володька входил в комнату и сдвигал с журнального столика на пол аккуратную кипу газет.
Ваза упала на плюшевую скатерть. Розы рассыпались. На ковер потекла вода.
— А-а, вода на паласе!.. — ужаснулась мама.
Володя встал на костыли и в один прием перемахнул через розы.
— Мама! — Антонина откинула волосы за спину. — Уберем потом.
Володя уже был у двери.
— Где у них здесь открывать? — спросил он у Игоря Петровича.
Сами открыли.
Володя вызвал лифт.
Антонина, как сверкающая рождественская картинка, правда в дешевой раме, стояла в распахнутой двери, обеими руками опираясь о косяки:
— Владимир Иванович, вы же хотели серьезно говорить со мной.
— Может, выпьете по рюмочке виски на дорожку? — показался из-за сверкающего, переливающегося широкого рукава Антонины рыжий парик мамы.
Ее слова они слышали под шипение и стук захлопывающегося лифта.
В машину сели быстро.
Володя так приноровился, что Игорь Петрович и помочь толком не успел. Теперь он не решался взглянуть на Володю. С преувеличенным вниманием завозился с машиной. Ну вот, поехали…
И тут Володька его испугал.
Он захохотал, и вот уже вместе с ним нерешительно, правда, смеялся Игорь Петрович, потому что невозможно удержаться, когда Володя так хохочет.
— Тебе что больше всего понравилось? — сквозь смех спросил он Игоря Петровича.
— Сразу не соображу, дай подумать, — удивился он вопросу и усмехнулся, ясно для себя представив, что творится сейчас в комнате, которую они только что покинули, вокруг пунцовых роз, безвинно пострадавших, что говорят друг другу мама с дочкой, до конца своих жизней виноватые перед Володей…
— А мне — «по рюмочке виски на дорожку». Ну, достала меня элита! Слушай, если бы не мамочка, я бы влип, а, Игоряша?
— Еще как! — честно согласился Игорь Петрович. И тут уж он засмеялся первый, от большого облегчения души, радуясь за Володю.
— Погода шепчет: займи, но выпей! — начал Володя, и Игорь Петрович, не ожидая от себя дальнейших слов, произнес их, и звучали они лихо:
— С меня бутылка коньяку. За свободу!
Бутылку они купили стограммовую, твердо учитывая обстоятельства. Была она чисто символической, но так кстати, что даже холодный ужин, который они поделили по-братски, показался им королевским.
Нянечка — тетя Маша — поджидала Володю. Открыла ему «потайную» дверь. Увидела, что он весел, смеется. Игорю Петровичу подала чистый халат. Все поднялись в отделение, как ни в чем не бывало не спеша прошли в палату.
— Фу-ух! — плюхнулся Володька на кровать. Тетя Маша подложила подушку под его больную ногу.
— Ну, тетя Маша, выпьем…
— Дай тебе бог, — сказала нянечка.
Игорь Петрович еще долго сидел в тот вечер у Володи. Они вспомнили и перебрали все подробности встречи с Антониной и теперь только хохотали до слез.
— Ну, анекдот, ну, анекдот, — твердил Володька.
Хорошо было им тогда. Как-то легко, просто.
А на прощанье Володя сказал:
— Игоряша, у меня к тебе последняя просьба.
И все замерло, остановилось, похолодело. Игорь Петрович молча посмотрел на него. Обращался бы к нему Володька всю жизнь…
— Вот письмо. Генералу. Нужна помощь свыше. В Кургане работает хирург Илизаров. Надежда только на него. Он ставит на ноги. Слышал я, у него даже Брумель после перелома стал прыгать.
Игорь Петрович взял письмо.
И вскоре передал его генералу. Володька уехал в Курган.
Прошло время. И в письме к Игорю Петровичу он написал: «Нога стала лучше прежней».
Вернулся. Пошли комиссии. Не было им числа. Отказывались верить собственным глазам и показаниям приборов. Володька настаивал. Снова комиссии. Победил.
