Он начал летать. И опять на краю летного поля ждал его «рыженький». В его ветровом стекле, как в глазах, поднятых к небу, отражалось чистое небо. Иногда перечеркивала его белой полосой серебряная капля самолета.
А Игорь Петрович получил за это время пенсионную книжку. Когда Володька кинулся было помочь — оказалось, уже поздно, все оформлено. В одно время ходили они с Володькой по комиссиям, да с разным настроением.
Устал наш дедушка.
Но души в Володьке не чаял. Рад был его длинному, как сирена, звонку. Его громким, на подковках, шагам. Его рассказам взахлеб над журнальным столиком с бутылкой марочного коньяка и двумя стаканами, — какая машина была на испытании, как прошел полет, с такой яркой памятью о нем, что Игорю Петровичу чувствовалось под конец, будто он сам вел эту машину. Ну и добрый глоток коньяка помогал ему в этом.
Однажды Игорь Петрович вернулся с дачи, поставил голубую «Волгу», поднялся в квартиру и, пока отпирал дверь, слышал, как все время звонил в пустой квартире телефон.
Долгий, бесконечный звонок. Как рвутся к нам дурные вести.
— Володя погиб, — сказал чужой, неузнаваемый от горя голос.
— Какой Володя? — задрожала рука с трубкой. Понял. — Володя? Не может…
Сказали, когда похороны.
А виделись они недавно.
Он примчался в начале сентября. Уже с дачи переехали, потому что Бориска пошел в институт. Отмечали день рождения Игоря Петровича. Именинник порядком размяк, но по привычке тосковал без близкой, доброй души.
И добрая, близкая душа затрезвонила на всю квартиру.
Володька ужасно любил целоваться. Расцеловал именинника, жену с тещей — по традиции, как первых спасителей его ноги, потом перецеловал небольшой круг гостей, без разбора — знакомых и незнакомых ему, сунул в руки женщин букет, конфеты, раскрасневшемуся имениннику досталась традиционная бутылка марочного коньяка, а через плечо Игоря Петровича Володя надел какую-то деревянную резную гуцульскую фляжку на мягком ремешке. Во фляжке тоже что-то булькало. Фантазия у Володьки была небогатая.
— Ты прости, Игоряша, я совсем ненадолго. — И замялся, затопал подковками в прихожей, в комнату не пошел.
Гости энергично вернулись к столу.
— Что так? — набычился Игорь Петрович.
— Пошли к тебе, а?
— Там тесть дремлет. У него режим.
— Может, на балкон?
— Сейчас, только рюмки захвачу…
— Не надо, — Володька похлопал по фляжке. — Мы из горла́. — И вышли на балкон.
Внизу стоял Володин «рыженький». Около «рыженького», опершись рукой на капот, красовалась девушка — тоненькая, в голубых джинсах, в пестрой рубашке навыпуск, длинные темные волосы ветер относил в сторону, она придерживала их около виска и снизу смотрела на Володьку.
Игорь Петрович все понял и сказал:
— Ого!
— Алла, — улыбнулся Володька, ласково глядя на нее сверху, и помахал ей рукой. — Из «Тысячи мелочей».
— Зови, зови сюда свою Аллу из «Тысячи мелочей», — попросил Игорь Петрович, неуклюже выпутываясь из ремня фляжки.
— Стесняется. Боится… И я тоже.
— Ты-то?
— А что… — И взял из рук Игоря Петровича фляжку. — Выпьем мы с тобой, Игоряша, по рюмочке виски, а?
Захохотали так, что Алла из «Тысячи мелочей» обиделась и села в машину.
Выпили по хорошему глотку за именинника. И тут Игорь Петрович раскололся. Рассказал про Таню, которую несколько лет назад вытащил из штормового моря на диком пляже.
…Игорь Петрович как сквозь вату слышал сухие, точные слова. Он все будто видел сам. Жаркое, как летнее, воскресенье. Толпы людей вокруг единственного искусственного водоема. Женщины, ребятишки. Самолет Володи «потянула» земля. Такое бывает.
Доложил. Приказали катапультироваться.
Володя увидел знакомое озеро и людей — густую толпу, как в ГУМе у фонтана.
Над этим озером он должен был оставить самолет.
Впереди был лес. Пустой, сухой в такую жарищу.
Принял решение. Успел доложить.
Погиб Володя.
Примчался на своем резвом оранжевом «москвичонке», попросил его подождать на краю летного поля.
Улетел.
Только когда увидел «рыженького» на краю поля, пустое небо, отражавшееся в его ветровом стекле, словно в глазах, всегда ждущих возвращения родного человека, Игорь Петрович понял, что Володи больше нет.
Те, кто нашли его в лесу уже после того, уже когда он погиб, рассказали, что был он совершенно седой.
Игорь Петрович, как всегда, по рассказам Володи представлял, что с ним было, так и теперь понял, словно увидел, каждую секунду из последних, самим себе определенных секунд его жизни.
