Говорят, человек, в принципе, привыкает ко всему. Все, говорят, может пережить, кроме собственной смерти. И Игорь Петрович давно привык, пережил, смирился с тем, что его жена и теща распоряжаются им по своему усмотрению. Еще с тех времен, когда у него были веселые глаза и нос в крупных веснушках. Длинный, худой… Курсант летного училища. А теперь, вот вам, полковник. Пенсионер. В сорок с небольшим лет на пенсии, как балерина. Бывший уважаемый летчик-испытатель.
Ему еще доверяют самолет — пассажирский, рейс «Москва — Минводы». И только в этом его продолжение жизни. Крупно подвело здоровье. Хотя те, кто ходит по земле, могут позавидовать его здоровью, но для новых машин в небе — он уже не свой человек. Вот и руки сводит во сне. И нервы не как канаты.
Все-таки Игорь Петрович сосредоточился на футбольном обозрении и только вчитался, как стал замечать, будто кто-то тянет газету за дальний от его правой руки угол. Все тянет и тянет. Игорю Петровичу пришлось отвлечься, чтобы выяснить, в чем дело. А это угол газеты стал тонуть в чашке с остывающим кофе. Игорь Петрович рассердился, но слишком резко выдернул из чашки газету. И крупные капли шмякнулись на клеенку.
По привычке с перепугу он взглянул туда, где всегда рядышком восседали жена с тещей. «Вот было бы крику!» — почему-то с восторгом подумал Игорь Петрович, весело почесал затылок и потащился на кухню за тряпкой, принципиально не расставаясь с футбольным обозрением.
Когда летом все переезжали в деревню, на дачу, Игорь Петрович начинал работать на пассажирском самолете — рейс «Москва — Минводы». Ему нравилось одному оставаться в квартире. Он начинал любить в ней все домашние дела. С удовольствием поддерживал порядок вещей, следил за чистотой, радуясь, что все умеет сам, ни от кого не зависит, никому ничем не обязан. Так он был близок к идеалу своей жизни. Он видел, что жена хотя и заботится вместе со своей мамой о нем, но все как-то без души. А вообще делает, что хочет, даже не советуется с ним. Только следит во все глаза, чтобы он не бегал на сторону. А куда ему бежать? Где та желанная сторона, ради которой он бы отринул от себя все, что не он сам?
Несколько лет назад, в то первое лето, когда Игорь Петрович вышел на пенсию и стал водить пассажирский самолет рейс «Москва — Минводы», он сделал для себя существенное открытие, что настоящую свободу может познать только давно женатый человек. Когда он, по счастливому случаю, остается совсем один и ничего ему не нужно, кроме своего угла (где он сам себе хозяин), кроме газеты «Советский спорт» (с футбольным обозрением на целую страницу), кроме тишины, которую никакой шмель, никакая муха не смеют безнаказанно нарушить.
И так все ловко укладывалось в эту схему, пока не поехали семьей на своей голубой «Волге» по Крымскому побережью и не застряли на несколько дней у большого камня.
Теперь, вытирая кофейную лужу на столе, Игорь Петрович снова задумался над своей старой идеей — он любил размышлять о ней, находил новые варианты для ее подтверждения, перебирал примеры из личной жизни и из жизни своих знакомых, а также героев книг и фильмов. Все совпадало.
Концом тряпки Игорь Петрович задел опять ту же злополучную чашку, которую сдвинул совсем к краю, чтобы проще было вытирать стол. Чашка грохнулась на пол. Игорь Петрович шваркнул в осколки тряпкой, весело выругался вслух и ни с того ни с сего вспомнил про шмеля во сне.
Он подумал, что если бы жил в прошлом веке, то мог бы убедиться, что сон в руку: день начался бестолково и неорганизованно. Но была бы предопределенная ясность, хотя и не без мистики.
А тут ночью затекают руки, утром проливается на стол кофе, разбивается чашка, и если, в довершение к этому, где-нибудь по дороге на дачу он застрянет на своей «Волге» — все сойдется к тому, что Игорю Петровичу лучше бы вообще не просыпаться. Потому что никакой мистики нет, а есть обыкновенная старость. Но чем ближе к ней, тем яростнее сопротивляется Игорь Петрович верить в то, что она скрутит его. Смерти он боялся. Если честно, по-серьезному говорить, то несколько раз, совсем близко видел ее — в упор. Только даже те, кто знал, что он видел ее в упор, не догадывались, как он боялся ее. Не положено показывать это.
Сейчас — все. Иногда он еще водит самолет. Рейс «Москва — Минводы». И нет теперь прямой опасности погибнуть — есть смертельная боязнь состариться. Но никто не должен замечать ее. Вот что самое трудное.
Все-таки на «Волге» он в дороге не застрял. Даже со двора не выехал. И с места не сдвинулся. Раз семь включал — машина не заводилась. Сел аккумулятор. Игорь Петрович готов был проторчать около «Волги», чтобы позаботиться о ней, как о друге, попавшем в беду, но какое-то далекое, десятое чувство нашептывало ему, как ждут его на даче, — не потому, что беспокоятся, не случилась ли с ним в полете или в дороге беда. Просто бабья тревога, как бы не спутался с бортпроводницей, например, или вообще неизвестно с кем… «Тьфу ты, дрянь какая!» — выругал Игорь Петрович машину, жену, тещу, жизнь, в том числе, кажется, и себя.
