— Пожалуйста, пожалуйста, — засуетился теперь Игорь Петрович, почему-то стараясь заглянуть Тане в глаза, удивляясь их чистому цвету, тонкой паутине множества морщинок вокруг глаз, у носа и к вискам, светлым, ненакрашенным бровям, капелькам пота на лбу. — Разрешите я помогу, повешу… — Игорь Петрович взял сумки из рук ставшей сразу послушной женщины и тут же почувствовал, как ее рукам и всей женщине стало легко.
Таня неуверенно, боком, села, подала Игорю Петровичу все его газеты, а когда передавала их, посмотрела на него смело, открыто, ничего не тая в себе. Уже не тем отрешенным, никого не видящим взглядом, с каким шла она по платформе, смотрела теперь на Игоря Петровича эта женщина.
— Таня?.. — узнавая, но все-таки сомневаясь, сказал он.
— Игорь Петрович…
Она видела его подробно: от почти седых, сплошная соль без перца, волос взгляд скользнул к круглым серым глазам. Глаза были только по форме как у совы, а на самом деле в них содержалось добро, и, чтобы его не очень стало заметно, они часто моргали. Указательным пальцем он потирал переносицу крупного носа, после немногих аварий слегка волнистого. Нижняя губа у него была значительно полнее верхней, немного выпирала, поэтому казалось, будто он нарочно прикусил верхнюю губу, чтобы сдержать смех. И эта его внешняя готовность к улыбке располагала, наверно, говорить с Игорем Петровичем в шутливом, несерьезном тоне.
Так они, задумавшись, смотрели друг на друга, и никто не собирался первым отвести глаза. Но тут электричка дернулась, в окнах поехали люди на платформе, и Игорь Петрович с Таней сразу опомнились, дружно оглянулись на пассажиров в вагоне, дружно засмущались — каждый от своих собственных мыслей о другом, и Игорь Петрович сообразил:
— Знаете, садитесь на мое место. Вы наверное, любите ехать по ходу поезда.
— Ой, что вы, — как крыльями, взмахнула тонкими незагорелыми руками Таня и тут же сложила их на коленях, ладошками кверху, — вы сидите, не беспокойтесь, мне и здесь хорошо. Мне все равно, правда.
— Садитесь, садитесь, — настаивал Игорь Петрович. Он встал. И Таня, чтобы не обидеть его, встала. Она была чуть повыше его плеча и тоненькая, как девушка с того большого камня. Голова — вся в светлых завитках волос, сколотых сзади в пучок «ракушку». Строго сжатые губы чуть-чуть дрожат. Хочет улыбнуться.
Таня устроилась на месте Игоря Петровича и неблагодарно, как будто чтобы специально поддразнить, начала всматриваться в окно. Игорю Петровичу это показалось обидным и несправедливым. Ему хотелось, чтобы она говорила с ним — неважно о чем, потому что в этом разговоре могло быть важно все.
Но он понимал, что эта женщина живет по своим законам и правилам, и даже если ей очень захотелось бы говорить с ним, она может не сделать этого.
Снова потянулся к «Советскому спорту», но надоело перечитывать одни и те же слова начала футбольного обозрения. Все-таки он сердито шелестел страницами, делал вид, что читает, сердился на себя, ругательски ругал, что время проходит, наконец-то Таня рядом и никто не мешает им поговорить откровенно, душу раскрыть. Но что сказать? Как удержать ее около себя и в чем ее можно убедить, если он еще и сам ни в чем не уверен… Э, надо начинать…
— Простите, Таня, — вежливо начал он.
— Да? — вздрогнули ее руки. Он видел ее пальцы — они замерли, настороженные, как будто готовые защищаться. А сама она все продолжала смотреть в окно.
— Вы ешьте мороженое, а то растает… — Он боялся показаться назойливым, поэтому обратился по существу.
— Нет, — ответила Таня и повернулась к Игорю Петровичу. Он увидел, что Таня совсем не сердится на то, что он навязывает свой разговор, и даже вроде рада возможности его поддержать. Только пока глядит на Игоря Петровича так чудно́, из такого своего прекрасного, или какого-то там еще, далека, словно не верит в его искренность. Вообще правильно делает. Но не в этом исключительном случае…
— Я его дочке везу, — объяснила она, чтобы многое стало ему понятно и он имел полную возможность прекратить дальнейшие разговоры, отступить.
— Понятно, — согласился Игорь Петрович. Он понял то, что должна была долго рассказывать ему Таня. И от этого первого понимания захотелось перейти к следующему, узнать, дальше-то как будет…
— Большая дочка? — спросил он, боясь потерять тему разговора. Одну-единственную сейчас. Иначе опять молчание — на всю жизнь.
