И в таком раздражении отправился на вокзал.
В субботу с утра здесь была бессмысленная давка. Какие-то пестрые сопляки в старых шляпах, с женскими платками на тощих, поросших пухом шеях бренчали на гитарах, приплясывали вокруг них девчонки в джинсах — все на самой дороге. Их обходили, толкали, задевали, а после выстраивались в очереди у касс разные озабоченные люди, перегруженные сумками с продуктами. От касс люди бежали, выпучив глаза, к платформам. Делали они это привычно, не думая сердиться на нескладные условия жизни и, видимо, прежде всего предвкушали два дня подмосковного отдыха.
Игоря Петровича все это раздражало: он давно не пользовался общественными видами транспорта. Но пришлось включиться в позабытый ритм жизни.
И уже с билетом в кармане, шагая по перрону, Игорь Петрович почувствовал, что с жизненным ритмом у него не напряженно. В хорошем темпе он шел к платформе.
Захотелось мороженого. Чтобы сесть у окна, по ходу поезда, положить на колени «Советский спорт» с недочитанным футбольным обозрением — судя по началу, есть довольно любопытные мысли, — отлепить верхний кружок, вспоминается, разрисованный листочками, и свеженькой светлой палочкой-щепочкой подцеплять розовый пласт фруктового в стаканчике.
За мороженым выстраивались очереди. «Постоим», — миролюбиво согласился сам с собой Игорь Петрович, сверяя свои часы с вокзальными.
Самой шумной в очереди оказалась продавщица. Она раскричалась на женщину, которая никак не могла разобраться в ручках своих сумок. Ручки спутались, а их надо было спокойно разъединить, чтобы достать-кошелек, и вся очередь смотрела, как женщина пытается это сделать. Игорь Петрович снисходительно заинтересовался.
— Копуха! — кричала женщине продавщица, и из-за жаркого времени черная краска текла с ее ресниц по крупным потным щекам, как будто продавщица плакала черными слезами. — Набрала сумок, интеллигенция, на даче им и хлеб не тот, сахар небось тоже из столицы тащат…
А женщина — ее за очередью почти и не видно Игорю Петровичу, только по голосу слышно, как она оправдывается. — «Простите, — говорит, — тут запуталось, я сейчас заплачу́, вы другим пока отпускайте, никуда я не денусь…»
Здесь, на вокзале, на открытом месте, солнце уже начало шпарить вовсю, и жарко стоять в очереди среди торопливых, нервных людей, и жалко видеть где-то впереди слабую, затюканную женщину, очень нерешительную или просто беспомощную. «Как только таких одних пускают без сопровождения?» — совсем как о ребенке неодобрительно подумал Игорь Петрович. Но и продавщица, хотя, по сути, была права, выкрикивала свои оскорбления совсем, как жена Игоря Петровича, — полное убеждение в своей правоте. За это мысленно осудил и ее. «Вот нехорошо, вот нехорошо-то как…» — помимо сознания, упрямо твердились слова у него в голове. Он решил обойтись без мороженого, вошел в электричку и занял удобное место в тени у окна по ходу поезда.
Игорь Петрович взялся за газету, развернул на футбольном обозрении и последний раз огляделся. По ту сторону окна медленно прошла та женщина — с сумками. Немного раньше он непроизвольно подумал о ней, — как эта гражданка, завешанная сумками, понесет стаканчик мороженого, в зубах, что ли. И теперь у него была возможность убедиться. Оказывается картонный стаканчик она поместила на каком-то свертке между батоном и буханкой орловского. Стаканчик с розовым бумажным кружочком наверху, разрисованным листиками, покачивался, ударяясь то в батон, то в буханку орловского, и женщина привычно шла вдоль поезда, с тем отрешенным от окружающей жизни взглядом, какой бывает у людей только на вокзале. Когда вот-вот отойдет их поезд, а они еще не уверены, перебирают в уме — все ли взяли с собой, что нужно.
Не верил Игорь Петрович своим глазам: Таня это. Очень изменилась. Стала, конечно, старше, что-то у нее случилось? Или не Таня… Столько лет надеялся встретить. Что же сейчас, как же?
Игорю Петровичу вдруг стало стыдно, будто это его собственная жена тащится, загруженная сумками, по платформе. Ее толкают, ругают, а он — с газеткой в руках. Сидит у окна, по ходу поезда.
Такие мысли промелькнули за какую-то секунду — как только он увидел тонкие, незагорелые руки, оттянутые сумками, худые плечи, острые, как крылья на сгибе, и главное, эти ничего не видящие, внимательные светлые глаза на узком лице. И, не понимая, что делает, он метнулся в ее сторону или еще каким-то образом обратил ее внимание на свою личность. Только Таня вопросительно взглянула на него, как учительница, которая уже по глазам учеников знает, кто выучил урок, а кто нет. Игорь Петрович заморгал: вдруг поймет, что, как только он представил себе, будто Таня — его жена, непонятно хорошо стало у него на душе. И, стесняясь самого себя, Игорь Петрович подумал, как просто и легко было бы в его жизни с нею.
Размечтался! А если она опять потеряется? Спохватился, вскочил. А она смотрит на него и спрашивает:
— Тут свободно?
Про место у окна, напротив Игоря Петровича. Он забросил туда свои газеты и совсем забыл про них.
