Отчего-то я чувствовала то же, что и в восьмилетнем возрасте, иначе почему позвала женщину, которой до меня не было дела? Но в детстве я верила, что мама добрая. Порой она наказывала меня за мельчайшие проступки лишением ужина, запирала на балконе в мороз, и они с очередным пастором обсуждали тяжесть моих грехов. Показательно читали молитвы. Но иногда она, как ни в чем ни бывало, могла прижать меня к себе, радостно улыбнуться навстречу, а однажды мама купила мне леденец в форме петушка…. При этом воспоминании предательская слеза проложила по заиндевевшей щеке теплую дорожку.
— Кто здесь?
Я обернулась на до боли знакомый голос.
Метель поутихла, и на краю поляны я ясно различила хрупкую фигурку, закутанную в красный плащ. Из-под капюшона выбивались непослушные медные завитки, а серые глаза смотрели прямо перед собой, как будто не видя. В руке девушка держала старинный фонарь, окрашивающий снег в цвет топленого молока. Такой моя мать могла быть в юности.
— Мам? — голос сорвался, — это я, Ева.
Ответа не последовало, хотя между нами оставалось не более десятка шагов.
Мать неуверенно шла вперед, вытянув руку с фонарем перед собой, ее взгляд обеспокоенно скользил по кромке леса.
— Мам? — детские ручки той восьмилетней Евы тщетно хватались за полы плаща.
Она меня не видела! Отчаяние захлестнуло с головой. Я отказывалась понимать смысл видения, но и прекратить его была не в силах.
Мягкие, почти беззвучные шаги позади меня заставили нервно обернуться. Мы с матерью одновременно вскрикнули, я попятилась и упала, споткнувшись о выступающий корень. Огромный белый волк стоял в нескольких шагах от нас, почти сливаясь со снегом, длинная шерсть клубилась и завихрялась, раздразнивая утихшую было метель. Только янтарные глаза, как горящие фонари, смотрели не мигая.
"Во сне ты сможешь менять реальность усилием воли…"
Если не сейчас, то потом будет поздно. Сама не знаю, как у меня получилось, но на пути чудовища выросла высокая железная ограда с пиками на концах.
— Мам, беги!
Девушка спохватилась и, прихватив подол одной рукой, а другой продолжая удерживать качающийся фонарь, побежала. Мучительно медленно, увязая в сугробах, тогда как зверь спокойно смотрел ей в след…а за преградой взметнулась снежная буря. Меж прутьев устремились мириады жалящих ледяных стрел, но вместо того, чтобы настигнуть беглянку, на мгновение замерли в полете и сплотились в бугрящуюся мышцами белоснежную фигуру. Янтарные глаза угрожающе вспыхнули. Еще секунда — и треск рвущейся ткани заглушил оглушительный крик.
Нет, нет!!! Мама!
Я силилась встать или хотя бы подползти ближе, но сугробы становились глубже, а снег все больше походил на манную крупу, рассыпаясь под пальцами. Отчаянным рывком я уцепилась за злополучный корень и выбралась на твердую поверхность.
В абсолютной тишине вертикальной стеной шел снег. Волка нигде не было видно. Матери тоже.
Я осторожно пошла по памяти, всматриваясь в непроницаемую пелену, до дрожи в коленях боясь увидеть…тело… Еще шаг. Задыхаясь, я зажала лицо ладонями. Когда набралась смелости их убрать, в снегу все так же алело ужасающее пятно. Но еще через пару шагов стало ясно, что это просто брошенный плащ.
Мам? Я опустилась на колени, поглаживая ладонью плотную шершавую ткань. После небольшого раздумья накинула на плечи, и сразу стало уютней, намного больше, чем могло быть от подобной накидки. Словно кто-то делился своим собственным теплом. Мама, ты ушла в тот момент, когда стала жертвой суккуба? До рези в глазах я всматривалась в белую завесу. Ты ведь не хотела причинить мне зла…
Резкая боль совершенно неожиданно пронзила плечо, и я отлетела назад, пропахав спиной полосу. Перед глазами не было ничего, кроме снега — падающего с неба крупными хлопьями и затвердевшего на земле.
Лицо матери нависло над моим так резко, что я вздрогнула. Едва уловимое движение с ее стороны — и мир завертелся кувырком. Перехватило дыхание…кажется, треснуло ребро.
Почти бесшумные шаги и темное пятно приближающегося силуэта вопили о том, что надо спрятаться. Морщась от жжения в плече, скинула капюшон и позволила плащу лечь к ногам оплавившимся огарком. Поздно. Рука с темными роговыми пластинами вместо аккуратных ногтей вошла мне в грудь прямо напротив сердца, и я позволила вспышке меня ослепить…
***
Я вынырнула из омута подсознания, и хмурый взгляд Высшего заново запустил мое сердце. Непроизвольно приложила ладонь к груди — вроде все на месте. Да уж, хорошо, что умереть во сне не значит умереть на самом деле. Как в "Кошмаре на улице вязов".
— Сколько раз это…будет повторяться? — рискнула я задать животрепещущий вопрос.
— Зависит только от тебя, — с жестокой честностью ответил Высший.
Я отметила, что баночка на столе светит жестяным донышком. И какого размера будет тара в следующий раз? Смириться со "следующим разом" уже было непростым испытанием для воли, не имевшей в своем послужном списке даже диет — я никогда не страдала лишними килограммами.
— Надо понимать, что сегодня я облажалась?
Иначе почему опекун смотрит так, будто завтра чьи-то похороны. И виновата в этом я.
