Ленка с какой-то нечеловеческой силой оттолкнула бледного блондина. Электричка почти остановилась, Алька выдохнула. Она машинально протянула руку к шее с кулоном, но цепочки там не оказалось. Звуки вдруг вернулись на эту пустынную станцию. Послышались крики, сдавленные рыдания, какой-то непрекращающийся свист. Алька взглянула на Ленку, та молча смотрела вниз, под поезд. Алька не отрывала взгляда от Ленки. «Только не смотри вниз», – шептала она себе.
Алька проснулась поздно. Тело болело. Она медленно встала с кровати, огляделась. Ставни в доме были закрыты, даря прохладу и темноту. Алька услышала звон посуды и весело направилась на кухню, предвкушая вкусный завтрак и уютные разговоры с бабушкой. Войдя на кухню, Алька остановилась. Кисло-сладкий запах ударил в нос, заставил зажмуриться. Бескрайние белые теплицы, темный влажный дом, мужик на железной кровати, белесые глаза, залитые кровью, Ленкины потрескавшиеся губы и вода, стекающая с ее волос. И запах. Мертвый запах от ее тела…
Бабушка прокручивала помидоры, чтобы закрыть на зиму. Красная жижица стекала в ведро.
Погода уже несколько дней стояла ясная, ощущалось подрагивание, как перед самым пробуждением крепко спавшей всю зиму природы. Я вышел побродить как обычно после завтрака. Зря не надел дедовы калоши – ноги тут же промокли. Вспомнил московские тротуары и улыбнулся.
Почти год как переехал.
Ноги утопали в рыхлом снегу, издавая радостный хлюп. Ботинки, некогда купленные в ЦУМе, огрубели, выцвели, кое-где потрескались и теперь ничем не отличались от тех, что носили местные. Я глубоко вдохнул. Кто-то пек пироги с капустой, мои любимые. Наверное, тетя Клава. Обязательно угостит перед обедом.
Я достал из кармана бушлата сигарету. Вообще-то врач запретил, но вдруг разыгравшийся спазм после дедовой поджарки никак не проходил. Я чиркнул спичкой, она тут же погасла. Вторая, третья… А! Бросил сигарету в лужу и зашлепал дальше.
Поравнявшись с домом тети Клавы, я увидел в настежь открытые окна на кухне, как она энергично нависает всем телом над кусочком бледного теста, ее золотой крестик покачивается между больших белых грудей…
Пирожки тетя Клава пришлет с Аней. Хорошенькой молоденькой Аней… Она мне напомнила мою школьную любовь.
Надю к нам перевели уже в выпускном классе. Все мальчишки тогда в нее влюбились. Фарфоровая кожа, длинная коса, голубые глаза – красивая. Я поглядывал на Надю весь год, а она, ловя на себе мой взгляд, хитро улыбалась, я краснел и отворачивался. Однажды на уроке физкультуры я заметил, как торчат под майкой Надины соски, мне пришлось сослаться на больной живот и просидеть на скамейке весь урок. А Надя, будто дразня меня, то и дело оказывалась рядом, и соски ее непременно на меня таращились.
На выпускном мы с другом Пашкой выпили бутылку портвейна, я осмелел и пригласил Надю на танец. Не помню как, но мы оказались в подсобке с ведрами и швабрами рядом с туалетом. Она целовала меня. Ее рот был мокрым и горячим. Сердце временами переставало биться. Умелым движением она расстегнула ремень на брюках и долго копошилась в моих трусах. Я обмер. Мечта, которую я лелеял целый год, улетучилась.
Надо отдать Наде должное, она правда старалась. А я с застывшими слезами наблюдал за ней. Я жалел не себя, лишенного мечты, но Надю, которая, все-таки отчаявшись, посмотрела на меня без улыбки снизу вверх, встала, поправила на себе платье и вышла из подсобки. Больше я Надю не видел. Ее отца перевели в другой гарнизон.
Нет, Аня не такая.
От воспоминаний жар обдал мое лицо. Больше никаких воспоминаний, липких подробностей, сожалений, стыда… Быстрее к спасительной церкви.
Хотел было зайти, поставить свечку и заказать сорокоуст о здравии. Но к чему мне выздоровление? Снова нырнуть в густой и потный город, перебирать лапками, как оса, попавшая в банку с малиновым вареньем. Либо она устанет грести и утонет, либо кто-то достанет ее кончиком ножа и разрежет пополам, оставив царапину на бабушкиной любимый клеенке.
Уж лучше поселиться здесь. Может, даже жениться на Ане.
Я прошел мимо церкви и взобрался на пригорок. Снег тут стаял и образовал озерцо. В тихой глади рисовалось серо-коричневое небо, замершие точно в танце одинокие стволы берез и тонкие ветки, непостижимым образом удерживающие массивные гнезда черных птиц.
Сначала я думал, это вороны. Местные объяснили, что это грачи. Те же вороны, но благороднее. Они улетают зимовать в теплые места и возвращаются, когда весна уже совсем близко. Я всмотрелся в одного: наверное, он занимает хорошую должность – какой профиль, осанка, походка. Чтобы блестеть, его черным перьям не нужны даже солнечные блики. Седеют ли они когда-нибудь? И где проводят старость? На лазурных берегах Ниццы или в Ницце принца Ольденбургского? Как рано засеребрились мои волосы – виски совсем белые. Анины волосики тонкие, мягкие…
Я втянул влажный воздух и закашлялся. В глазах потемнело. Я прислонился к шершавой коре многоквартирного грачиного дома. Во рту пересохло. Зачерпнул мокрого снега и пожевал. Вкус, как в детстве.
