Я представила, как я иду под спящими семьями и большими дворами. В какой-то момент я увидела впереди пару блестящих круглых глаз, но, когда подошла к ним ближе, глаза скользнули в щель и исчезли. Воздух был затхлый, и я ускорила шаг. Далеко еще? На стенах опять появились вырезанные надписи. То были ругательства, проклятия, посылаемые на головы тех, кто осмелится войти в этот туннель. Кому предназначались эти проклятия – моему деду или его возможным преследователям?
Отец предупредил меня о ловушке, и, дойдя до нее, я остановилась. В середине коридора лежала каменная плита высотой до колен и такая же широкая. Если шагнуть на эту плиту, ловушка сработает. Пол под ногами тут же разверзнется, потом рухнут стены и потолок, раздавят любого, кто коснется этой плиты.
Осторожно, стараясь не коснуться камня, я переступила через ловушку. Зная, что конец туннеля близок, я пошла быстрее. Увидев впереди свет, я тихо вскрикнула. Сияние становилось ярче, будто занимающаяся заря. Передо мной выросла еще одна винтовая лестница, я стала торопливо по ней подниматься. Должно быть, Иса услышал мои шаги. Он окликнул меня, а через миг я оказалась в его объятиях. Последние несколько ступенек мы преодолели вместе и вышли в погреб.
– Иди за мной, Ласточка.
Мы поднялись еще по одной лестнице и оказались в доме – в скромном жилище, где была всего лишь одна большая комната. В дальнем углу находился прокопченный очаг с железными горшками. На стенах висели картины Исы с изображением Тадж-Махала и его сложные чертежи. Из предметов обстановки были только письменный стол и стул. Остальное убранство составляли ковры, одеяла и плюшевые подушки. Иса закрыл ставни на окнах и запер дверь.
Потом обнял меня и стал целовать. Наконец он отстранился от меня и прошептал:
– Этот дом, построенный твоим прадедом, любовь моя, маленькая крепость. Ему не страшны ни пожары, ни штурм. Его каменные стены столь же широки, как моя грудь.
– И что же? – спросила я, недоумевая, почему он сейчас говорит о столь прозаичных вещах.
– А то, Ласточка, что здесь нас никто никогда не услышит. Никогда.
Мое отражение улыбнулось в его глазах. Он поцеловал меня, и я всем своим существом потянулась к нему. Я не прикасалась к нему со времени нашей встречи на постоялом дворе, а это было очень давно. Мы скинули с себя одежды, и в сиянии свечей принялись вновь познавать друг друга. Его губы изучали мое тело, смакуя меня, будто самое изысканное вино. Я обняла его, мы опустились на одеяла и подушки. Вскоре он был на мне. Приятно было ощущать на себе тяжесть его теплого тела. Я стискивала его в своих объятиях, наблюдая, как наши тени на стене повторяют ритмичные движения наших тел, слившихся в единое целое.
После, когда мы отдыхали, я склонила голову ему на грудь, слушая, как бьется его сердце. Он гладил мой лоб, а я думала о будущем, о том, что могло бы быть.
– Иса, – спросила я, – ты хочешь ребенка?
– Только от тебя.
Я обняла его с благодарностью, так как с каждым годом я все больше мечтала о детях.
– Это рискованно, – сказала я. – Моя беременность может поставить под угрозу строительство Тадж-Махала.
Иса намотал мои волосы на свои пальцы:
– Не знаю, Ласточка, что будет более долговечно, мавзолей, что мы строим, или дитя, которое могло бы осчастливить нас. Камень, конечно, будет стоять веками. Но ребенок... ребенок обессмертит нас.
– Немногим мужчинам приходят в голову такие мысли, – заметила я. – Женщины в гареме, не сведущие ни в политике, ни в истории, думают об этом каждый день, а для мужчин это – не стоящий внимания пустяк.
– Разве можно дитя, прелестное дитя, считать пустяком? – произнес Иса, проводя ладонью по моим бедрам.
У меня одеревенел язык. Если я выскажу вслух свои мысли, у него испортится настроение. Вот мужчина, которого любой ребенок с радостью назвал бы отцом. Но отцом Ису никогда не назовут.
– Понимаешь, Иса, – тихо заговорила я, – если у нас будет ребенок, ты никогда не сможешь признать его открыто. Ты никогда, никогда не сможешь выразить ему свою любовь. Отцом ты будешь только здесь.
Иса опечалился, но он, насколько я уже успела его узнать, был не из тех людей, которые грустят о том, чего у них нет. И вот уже на его губах вновь появилась его кривая улыбка.
– Дитя... наше дитя, любовь моя, это счастье. Чего еще я мог бы просить у Аллаха? Он и так уже исполнил много моих желаний.
Я обратила лицо в сторону Мекки и стала молиться о том, чтобы мое чрево не оказалось бесплодным, как в том постоянно упрекал меня Кхондамир. Для меня материнство не было смыслом существования, в жизни мне требовалось еще многое другое, но я хотела иметь свое дитя. Ребенок был бы подарком для меня самой, для Исы и для отца. Он сразу бы догадался, что мой ребенок – от Исы, это так же верно, как и то, что каждую ночь на небосводе появляются звезды. И он был бы доволен. В конце концов, ведь он – пастырь нашей любви.
– Придется придумать, как убедить Кхондамира в том, что я ношу его семя, – сказала я. – Ведь за двадцать лет стараний от него никто не родил.
– Думаешь, он тебе поверит?
