Как велик мир! Пыльная равнина, прямые дороги, обсаженные рядами тополей или выродившихся тутов, на перекрестках ржавые металлические кресты, на границах принадлежащих селам земель – часовни в честь святых, которые избавили этот край от чумы или другой напасти… Благодатные долины рек, берега, поросшие ивами, омуты, постукивание водяного колеса, доносящееся из брошенных мельниц, сгнившие паромы и обветшавшие мосты… Вершины под снегом, группы тесно стоящих гор, остатки старых укреплений, одинокая сосна, промоины и осыпи на склонах… Прорези ущелий, по склонам мох, и солнце видно только в полдень… Разбухшие морские теснины, скалы, обгрызенные волнами, похожие на ореховые скорлупки рыбацкие суденышки, и далеко в открытом море вздыхающие пароходы…
А сколько силы в языках! Атлетический немецкий, похрустывающий венгерский, болтливый сербский, ласковый болгарский, непредсказуемый турецкий… Все такое разное, хотя повсюду, где дедушка Франц решал остановиться и где внук Руди раскатывал экран и начинал крутить ручку киноаппарата, люди смеялись одинаково.
Чешские корчмы, в которых было принято демонстрировать «передвижные картинки», все были разными, двух одинаковых не найдешь. В каждой по-своему была подобрана мебель. Одни были подчеркнуто чистыми, другие подчеркнуто неопрятными. В одних пахло олифой и высушенным базиликом, в других воняло промокшими накидками кучеров и потом распряженных коней. В одни люди приходили, чтобы вместе попеть песни, а в другие – чтобы повеситься не дома. В одних напивались из-за того, что нет свободы, в других напивались из-за того, что не знали, что со свободой делать…
И еда, и выпивка, которые подавали посетителям во время показа, тоже везде были разными на вкус. По приготовленному блюду чувствовалось, какое животное еще недавно бегало по двору, а какое просто терпеливо ждало, когда хозяин его прирежет. Чувствовалось, какую ракию гнали молча и мрачно, а какая разлита по бутылкам из казана, вокруг которого радостно собралось все село. Чувствовалось, какое вино сделано так, чтобы его получилось побольше, а какое в одном стакане содержит половину бочки…
И корчмари, и корчмарки по-разному скандалили. Где-то громко кричали, с пеной у рта что-то многословно доказывали, а кончалось все лишь легким взаимным подтруниванием. А где-то весь спор сводился к обмену двумя-тремя словами, после которых, правда, ненависть становилась еще сильнее, и было только вопросом времени, кто кого ночью во сне безжалостно зарубит топором…
Да и народ, посетители, собираясь, повсюду шумели по-разному. Делая вид, что кино они уже смотрели, хотя на самом деле просто кто-то когда-то им о нем рассказывал, или же признавая, от волнения шепотом, что никогда раньше ни с чем подобным не встречались. А в некоторых местах начинали стекаться с утра пораньше, помогая инвалидам, таща с собой колыбели с младенцами, а то и кровати с лежащими там столетними бабками, или длиннющие скамьи, на которых могла усесться целая семья, не беспокоясь о том, какой они шум создают, ведь неизвестно, привезут ли когда-нибудь еще в их глушь нечто подобное…
Всегда все было совсем по-разному, одинаковым – один только смех. Сперва сдержанный, по мере того, как Франц и Руди крутили все новые и новые комические сюжеты, смех превращался в хохот, который под конец становился совершенно необузданным.
Поначалу казалось, что султан Абдулхамид Второй, в отличие от всех остальных, никогда не засмеется.
Старый чех с бакенбардами и паренек с пробивающимися усиками, прибыв в Стамбул, устраивали показы фильмов в отелях и домах состоятельных людей. Город был большим, сотни муэдзинов призывали на молитву, повсюду на улицах поднимался парок над горячими лепешками и кренделями, то тут, то там время от времени вспыхивал блеск золотой монеты или кинжала, кто-то кутил и гулял напропалую, кто-то мудро молчал, а кто-то впадал в транс с помощью кальяна или гашиша… Кино считали чудом. На каждом сеансе места были заняты все до одного. Самым популярным был фильм, в котором актер менял десятки выражений лица, ролики «Выход рабочих из табачной фабрики», «Завтрак грудного ребенка», «Купание в море», постановочный фильм «Коронация короля Эдуарда», живописная история «Поездка по каналу Гранде в Венеции», фантастический сюжет «Путешествие на Луну», а иногда Франц Прохаска отваживался показать и короткий, но скандально известный фильм «Поцелуй Мэй Ирвинг и Джона К. Райса».
Как-то вечером на сеансе в элитном стамбульском квартале Бейоглу в числе публики оказался Тахсин-паша, личный секретарь султана. Он перебирал четки и пощипывал бороду. На следующий день к чехам пришли двое, приказали взять аппаратуру и немедленно следовать за ними. Одеты эти люди были как европейцы, говорили по-французски, но, судя по их лицам, задавать вопросы о том, куда они их поведут, не имело смысла. Зловеще звучали и настойчивые требования хозяина пристанища, которое занимали Франц и Руди, заплатить за прожитые дни, он долго тащился за ними следом, то и дело хватался за голову и причитал:
