Султана Абдулхамида Второго запомнили как странного правителя. С одной стороны, он ввел много новшеств, турецкое общество стремительно становилось все более открытым, проводилось все больше реформ, переводились книги, разветвлялась сеть железных дорог… Но, с другой стороны, Абдулхамид панически боялся изменения старого государственного устройства, Конституция была отменена буквально через несколько дней после того, как вступила в силу, парламент был тут же распущен и снова созван лишь спустя несколько десятилетий… За противниками режима следили тайные агенты. Доносы стали обычным делом. Не оставались без работы и те, кто умеет бесшумно затянуть шелковый шнур на нужной шее. Особая комиссия следила за тем, чтобы определенные слова, выражения или имена никогда не упоминались ни в каких публикациях. Несуществующими словами были объявлены: «свобода», «революция», «забастовка», «анархия»… Кроме того, некоторые другие слова, хоть их и не изгнали, получили совершенно иной смысл. В «Османском словаре», напечатанном в 1905 году, определение слова «демократия» выглядело так: «экзотическая птица из Америки». Слово «тирания», поближе к концу того же словаря, толковалось примерно так же. В принципе, лексикограф нашел хороший выход, выдавая некоторые «неудобные» понятия за ту или иную птицу с того или иного конца планеты Земля.
Когда Франц и Руди Прохаска находились в Стамбуле, этот недавно вышедший словарь как раз стал любимым предметом для насмешек. Народным развлечением. И в квартале Фанар, и в той части города, что между Бешикташ и Румели Хисар, и даже на главной улице Пери нелегальные уличные торговцы предлагали живой товар, называвшийся самыми невероятными словами. Этим товаром были заморские птицы, главным образом попугаи, привезенные из Австралии и Южной Америки.
– Это Демократия… – шепотом сообщали они возможному покупателю, разглядывающему какую-нибудь клетку с особенно ярким и пестрым попугаем.
– Тирания… – шепотом сообщали они другому возможному покупателю, любующемуся чуть менее роскошной птицей в соседней клетке.
Продавца звали Селим Баки Аксу. Он то и дело разводил руки в стороны, так широко, насколько это возможно. Иностранцев – пожилого господина и парнишку – он встретил восторженно, так, как обычно и встречают клиентов ловкие турки, только что не поцелуями. Выглядело все так, будто Селим более тридцати лет держал лавку на этом месте только для того, чтобы в один прекрасный день два чеха перешагнули ее порог, намереваясь что-то купить. Он хлопнул в ладони и немедленно отправил на улицу мальчика, помогавшего ему торговать:
– Кемаль, сынок, разрази тебя гром, неужели сам не понимаешь, принеси чай, бездельник! Будешь так столбом стоять, ничего не продашь…
И тут же, не спросив, почему Франц и Руди выбрали именно его лавку, принялся раскатывать ковры и рулоны материи, раскладывать перед ними фески и тапки, пересыпать из ладони в ладонь экзотические специи… пока вдруг не заметил, что мальчик смотрит на одну из нескольких клеток с птицами. Селим бросил все остальные товары, взял палку с крюком, снял клетку, развел руки, сообщил цену и подмигнул:
– Демократия, недорого!
– Ха, я знаю эти шутки насчет словаря. Но на самом-то деле это просто попугай. Можно найти и красивее, и крупнее. Кроме того, очень дорого… – сказал Франц Прохаска.
– Не попугай, а птица Демократия… Красивее только те, что красивее, крупнее только те, что крупнее, а эту птицу мальчик может научить говорить! – развел руками Селим Баки Аксу.
– Дорого! И потом, откуда мне знать, что эта птица не Тирания? – сказал Франц Прохаска.
– Совсем не дорого! Как может быть дорогой Демократия?! Да это же просто даром! Насчет других птиц можно и поторговаться, но эту за бесценок не отдам… Вот, я вам объясню, Тирания всегда сидит нахохлившись и молчит. Демократия – птица мелкая, ее и не разглядишь, но уж если однажды заговорит… А вот и чай! Кемаль, сынок, разрази тебя гром, неужели сам не понимаешь, принеси сахар, бездельник… Почему бы нам не сесть и не обсудить это дело? Угощайтесь, кладите сахара, сколько душа пожелает, не стесняйтесь… – развел руками Селим Баки Аксу.
Состязание в красноречии тянулось целый час. В конце концов Селим спустил цену и взял за самую маленькую в лавке птицу «всего» в три раза дороже, чем за самую крупную в той же лавке. Франц Прохаска уже на улице спросил внука:
– Доволен?
Руди кивнул.
– Теперь от тебя зависит, какой она будет, чему ты ее научишь… – сказал Франц Прохаска. – А что ты скажешь, не пора ли нам домой возвращаться? Наверное, хватит уже, да и не хотелось бы мне умереть на чужбине. Твоя бабушка такого бы мне никогда не простила, она ведь уже купила на кладбище место для двоих…
