– Платить, эфенди… Сейчас платить, до сегодняшний день… Потом посмотрим, потом… Если вернетесь… Прошу тебя, эфенди, сейчас платить…
Их отвели во дворец Долмабахче. Сколько раз чехи переходили из зала в зал, столько же раз их обыскивали стоявшие в дверях стражники. Наконец сказали, что они должны установить экран и проектор в одном из залов и ждать. Возможно, султана во дворце не было, он больше любил проводить время в старом павильоне на Иылдызе. Роскошь дворца Долмабахче была ему неприятна, кроме того, более скромный павильон легче было охранять. Франц и Руди ждали. Рядом с каждой колонной во дворце стоял капыкулу, воин личной гвардии султана, в полной готовности, с рукой, сжимавшей рукоятку сабли. Никто не издавал ни звука. Франц и Руди ждали. Вдруг раздался какой-то шорох, султан появился без особых церемоний. По пятам за ним следовал переводчик. Все опустили головы. Поклонились и чехи, причем Руди Прохаска краем глаза все-таки за всем следил. Абдулхамид был человечком лет шестидесяти, бледным, с неуверенными движениями, выглядел даже как бы испуганным. Рассказывали, что его преследуют всевозможные страхи, а особенно один, совершенно оправданный – многие желали его смерти. Султан повсюду видел заговоры младотурок или же подготовку покушения на него подданными армянской национальности. По мере того, как шли годы, он все больше запутывался в собственной шпионской сети. Окружив себя свитой льстецов, все меньше понимал, кто ему действительно предан, а кто просто угодничает. И все больше терял связь с реальностью, и все больше бледнел.
Как бы то ни было, выглядел султан равнодушным. На иностранцев глянул мельком. Уселся на что-то, одновременно напоминавшее и кровать, и престол, из богатых складок рукава выглянула его маленькая ручка, он слегка шевельнул мизинцем, единственным пальцем, который был украшен перстнем с капелькой драгоценного красного камня. Руди Прохаска навсегда запомнил эту руку с длинными, прекрасно ухоженными ногтями, и мизинец, движение которого было знаком того, что сеанс можно начать. Гвардейцы задернули полупрозрачные шторы, тени во дворце удлинились. Султан глянул испуганно, казалось, сейчас передумает, в полумраке ему стало неуютно… Дедушка Франц заговорил. Сначала он в изысканных выражениях приветствовал султана, цветисто описал, сколько стран они проехали, прежде чем попали к нему, и принялся объяснять, что султан сейчас увидит… Говорил он по-французски, время от времени вставляя простые слова на турецком, кое-какие успел уже выучить. Абдулхамид держался все так же равнодушно, отсутствующим взглядом посматривал по сторонам, на его лице не дрогнул ни один мускул, словно он ничего из сказанного не слышал. Тут переводчик принялся переводить, хотя султан и сам немного знал французский. Франца Прохаску прошиб пот – весь его рассказ султану изложили буквально в двух фразах. Однако тут снова последовало едва заметное движение мизинца, и переводчик сказал:
– Его светлость спрашивает: может быть, вы наконец начнете?
Отступать было некуда. Руди Прохаска принялся крутить ручку проекционного аппарата. Ожили и побежали картинки. Султан, однако, словно ничего не видел. На происходившие на экране трюки он смотрел пустым взглядом, даже с некоторой скукой. Равнодушен остался и тогда, когда поставили следующий фильм. Ничего не изменилось и во время третьего… Лишь четвертый киноролик – лицо на экране, мимика которого вовсе не была смешной, а напротив, изображала скорбь – привлек внимание султана, вызвал у него печальную улыбку. Но дальше Абдулхамид начал получать удовольствие, это было заметно. Он улыбался все чаще. Даже разрумянился. А в середине следующего фильма Абдулхамид вдруг встал и протянул руку к экрану. Руди Прохаска смотрел, как по маленькой руке султана проплывают изображения десятков людей и как он пытается прикоснуться к их лбам, щекам, губам…
Потом Абдулхамид кашлянул. На это кашлянул и переводчик. Султан сунул мальчику в руку золотую меджидию. Переводчик передал старому чеху что-то вроде свитка, грамоты. Султан направился к выходу из зала, снова становясь все более и более испуганным, все более и более бледным… Переводчик следовал за ним по пятам…
Просмотр удался на славу. После него Франца и Руди Прохаску все время, пока они оставались в Стамбуле, не раз приглашали во дворец Абдулхамида Второго. Он встречал их как невеселый заключенный, никогда не говорил ни слова, но фильмы, пусть ненадолго, создавали у него впечатление, что он такой же человек, как и всякий другой.
Хозяин, сдававший чехам жилье, больше не требовал, чтобы они платили немедленно, а с левантинской хитростью повторял:
– После, эфенди, после… Я все пишу, легко посчитаем…
