Именно так, тетечка из общественного туалета, располагавшегося в отеле «Турист». Не билетер Симонович, который отвечал за проверку билетов, ряды, места и действия в случае «чрезвычайной ситуации». Не киномеханик Швабич. Не управляющий общественным предприятием по прокату фильмов с помпезным названием «Центр культурных и пропагандистских мероприятий», куда входили и старый кинотеатр «Сутьеска», и новый кинотеатр «Ибар». А просто тетечка. Мадам Пипи. Подсолнух. Вечно простуженная худенькая женщина в синем вылинявшем халате и матерчатых сношенных тапках. Суверенная владычица подземного общественного туалета. Запыхавшаяся, потому что сотню метров до «Сутьески» она, видимо, бежала. И растерянная, потому что в своей жизни ей редко приходилось видеть в одном месте сразу столько людей.
Она попыталась что-то сказать, но не смогла.
– Голубчик… – наконец произнесла она и замолчала, сообразив, что обращается не к каждому человеку отдельно, а ко всем собравшимся вместе.
– Товарищи, дайте сказать… – тут же поправилась она.
– Товарищи, успокойтесь, не надо так, я не виновата… – Она снова сделала попытку.
А потом сжала кулаки, собралась с силами и, едва сдерживая слезы, выговорила:
– Перестаньте, не надо так, умер наш товарищ Тито, маршал и президент Социалистической Федеративной Республики Югославии!
По-видимому, она слушала новости по первой программе белградского радио. И не успело эхо от звуков голоса диктора затихнуть в ее катакомбах, она уже оповестила кого-то из персонала «Туриста»… они послали ее в кинотеатр «Ибар»… а те, из «Ибара», направили в «Сутьеску»…
Повисло молчание. То самое, которое называют гробовым. В тишине стало слышно, как потрескивает известковая побелка на лепном потолке… В снопе света из кинопроектора и раньше можно было заметить, что сверху, со стилизованных Солнца и Луны, с планет и созвездий, осыпается мельчайшая молочно-белая пыль, белее и нежнее пудры… Конечно же, она продолжала парить в воздухе и тогда, когда неожиданно прервался фильм… Словно для того, чтобы все на свете примирить, запорошить следы, смягчить складки морщин вокруг глаз и возле рта, убелить наши лица…
А потом раздалось хлопанье сидений: всякий раз, как кто-нибудь вставал, слышался хлопок. И хотя это считается плохим литературным приемом, попробую передать звук: «Клап-клап, клап-клап…». То ритмично, словно аплодисменты, сначала одиночные, а потом дружные. То очередью, как будто вышколенный взвод выстроенных шеренгой солдат зловеще щелкает затворами винтовок.
Встал даже Аврамович. Не вполне сознавая, где находится, он, как в тумане, вспомнил, что пришел в кино, но сейчас все вокруг напоминало неожиданно прерванное партийное собрание. Он озабоченно обращался ко всем с вопросом:
– Что, продолжение заседания завтра?
Встал Бодо, правда, пошатываясь. Его солнечные очки куда-то запропастились, он хватался за карманы, чтобы посмотреть на своем плане, где расположена ближайшая «база», ближайший тайник со «средствами для корректировки действительности».
Встал и Вейка. Он держался осторожно, боялся, как бы его не унесло сквозняком.
Встали Гаги и Драган, профессор Джурдже Джорджевич, Эракович и Эраковичка…
Встали все, каждый в своем ряду, даже Лазарь Л. Момировац, хотя правильнее было бы сказать, что от радости он не встал, а подскочил.
Несмотря на то, что кое-кто потом во всеуслышание заявлял, что в знак протеста остался сидеть, на самом деле не сдвинулся со своего места в тринадцатом ряду один только перепуганный Отто, по-прежнему прикрывавший лицо ладонями. Он так никогда и не отважился бы выйти, если бы в этой толчее кто-то не вывел его из зала, прибегнув к грубому обману:
– Пойдем, Отто, пойдем, добрый наш Отто… Пойдем, самое страшное закончилось.
Все повставали, все покинули кинотеатр, хотя печальный билетер Симонович так и не появился, чтобы в соответствии с инструкцией «О мерах и действиях в случае чрезвычайных ситуаций» отдернуть темно-синюю занавеску и настежь распахнуть двустворчатую дверь. Так что все беспомощно запутывались, а потом выпутывались из пыльных складок темно-синего плюша, жмурились от резкой перемены освещения, а многим некоторое время было не вполне ясно, действительно ли они вышли из зала или просто снова куда-то вошли.
Снаружи, перед «Сутьеской», Милкинац Бабл Гам и Далипи Веби упаковывали в сумки свои товары, новые и традиционные «развлечения для зубов», ведь кто его знает, когда кинотеатр заработает снова. Они не разговаривали. Если не считать еле слышных жалобных причитаний Бабл Гама:
– Ох, вот беда… Любой исторический кризис прямо в меня бьет… Взять хоть убийство президента Кеннеди. Только я сделал первые шаги в крупном развлекательном бизнесе, а тут его убили, всю Америку как парализовало. Никаких развлечений целый месяц. Все отменили, никто не смеется, и уж тем более никто никуда не ходит…
На улице не было ни одного спокойно идущего человека. Все куда-то бежали. Но при этом казалось, что никто толком не знает, куда. Кроме солдат – те все бежали, возвращались к себе в казармы.
