Господин Руди Прохаска попытался что-то сказать, но понять было невозможно, потому что Очкарик выбил ему три зуба, нижняя губа распухла и посинела. К тому же он еще и обмочился и из последних сил замотал головой, когда Мара попросила билетера немедленно вызвать врача. Ему было неловко. Маре пришлось сбегать домой за чистым бельем, переодеть его, и только после этого Симонович был послан за доктором.
– Переломы – это всего лишь переломы, все это мы составим и вправим, все это срастется, надеюсь, внутреннего кровотечения у вас нигде нет… Вы можете вдохнуть поглубже? Ох, господин Руди, он и не смотрел, куда бьет! Счастье, что вы остались живы… – бормотал доктор Карайович.
– Бедный мой Руди, я ведь говорила, эта птица тебя погубит… – повторяла Мара.
Симонович, не желая усугублять атмосферу оханий и причитаний, молчал, приносил лед, делал примочки, старался разобрать, что пытается сказать хозяин. Тем не менее и Мара, и он все поняли только на третий день, когда Прохаска смог говорить более членораздельно:
– Знаете, что мне больнее всего? То… То, что как только все началось, Демократия вылетела через проекционное окошко прямо в зрительный зал… Конечно, я не ждал, что она станет меня защищать, все-таки она всего лишь птичка, но чтобы вот так бросить меня, улететь… Вспорхнула и…
– Руди, ты даже не напоминай мне об этом… этом… попугае! – Мара подняла указательный палец. – Давай-ка, лучше скажи, что ты меня любишь…
Однако господин Руди Прохаска по-сербски умел только ругаться. И это длилось до тех пор, пока он более-менее не поправился. Месяца три. Только тогда, когда он начал подниматься с кровати, только тогда он начал произносить и кое-что другое.
И примерно в это же время, кто его знает, откуда, появился попугай. Просто прилетел, как будто ничего не случилось, и сел к Руди на плечо. Поморгал глазками. Распушил перышки… Боль уже почти прошла, воспоминания потускнели, и господин Прохаска сказал:
– Ну, где ты был, беглец? Ну, давай, прошу тебя, скажи что-нибудь… Давай же, скажи хотя бы свое имя…
Тем временем фильм уже давно начался. И без того шумный звукоряд делали еще более разнообразным вплетающиеся в него храп и причмокивание спящего Бодо; панический шепот Гаги: «Что он сказал? Драган, ну же, не пропускай слова! А этот что говорит?»; импровизация Драгана, вполголоса, все более свободная, все более вдохновенная; и реакция шокированного строгого господина Джорджевича.
Шуршание фантиков, хлопки лопающихся пузырей жевательной резинки, лузганье семечек и плевки шелухой во все стороны, оттуда, где сидят те самые малолетние хулиганы, которых все, даже их собственные родители, не сговариваясь, звали просто Ж. и 3.
– Мать твою, да я ему кровь пущу, этому придурку, я ему руку отчекрыжу! – леденящая кровь угроза Крле Рубанка в адрес товарища Аврамовича из первого ряда и его руки, закрывшей часть экрана.
– Honōres mutant mores, sed raro in meliōres! – или еще что-нибудь в этом роде, произнесенное на латыни мрачным критиканствующим Лазарем Л. Момировацем.
Все более учащенная, задыхающаяся имитация ритмического рисунка, производимая толстяком Негомиром, явно в расчете на внимание худенькой Невайды Элодия:
– Струкуту-струкуту… тутула-тутула… ксс-псс!
Вздохи чем-то напуганного Отто.
Хихиканье влюбленных и протяжные всхлипывания Чиричевой: «Оооо, я тону, тону, я больше не могу, тону!».
Циничный комментарий Цацы Капитанки «Водоизмещение у тебя маловато, сестренка!»
Скрип рассохшихся кресел… Потрескивание старой побелки на лепнине, украшавшей потолок зала.
Да. Хватит о людях. Над всеми нами простиралась эта великолепная лепнина. Символическая картина Вселенной. С изображенным точно в центре Солнцем, с расходящимися во все стороны стилизованными лучами. С волшебной, с одного бока слегка «обкусанной» Луной. С произвольно размещенными планетами. Испещренная созвездиями обоих полушарий: Андромеда, Райская Птица, Возничий, Жертвенник, Большой и Малый Псы, Кассиопея, Циркуль, Гидра, Южный Крест, Лира, Столовая Гора, Орион, Павлин, Щит, Большая и Малая Медведицы, Дева… и еще несколько галактик, туманностей и две или три кометы с огненными хвостами… Над всеми нами простиралась эта великолепная лепнина, выполненная рукой мастера еще во времена хозяина Лазы Йовановича, местами все еще ровная, как линия небесного свода, местами покрытая пузырьками от протечек и ощетинившаяся иголочками плесени, которая после стольких лет наконец проступила в некогда ровных углублениях гипсовых изгибов… Лепнина бывшего большого зала для представлений и танцев бывшего отеля «Югославия» кое-где уже отвалилась, так что стали видны сломанные деревянные ребра и потемневшие, полусгнившие внутренности чрева кинотеатра…
