Как уже говорилось, я не могу вспомнить, был ли тот фильм художественным, но одно помню точно: снимали его в Африке. О нем тогда много писали в газетах из-за сцены, в которой львы разрывали на куски человека. Помню, что это вызвало бурную полемику в обществе, прежде всего из-за бесчеловечной позиции съемочной группы, которая принесла в жертву жизнь несчастного ради возможности снять «единственные в своем роде кадры» смерти. Кроме того – и, может быть, это был еще более дерзкий вызов «пуританам», из-за чего высказывались даже предложения подвергнуть фильм цензуре или, по крайней мере, запретить его показ несовершеннолетним, – лента содержала сцену очень редкого и для того времени невероятно подробно снятого ритуала оплодотворения земли. Абориген в чем мать родила с лицом, раскрашенным белой краской и в определенном смысле не обиженный природой, выкапывал небольшое углубление в земле, ложился в него и имитировал половой акт, одаряя участок собственным семенем в надежде, что тогда его почва принесет богатый урожай и прокормит его…
В целом, повторяю, насколько я помню, фильм этот можно было бы условно назвать антропологическим: он изобиловал красочными этнографическими подробностями и натуралистическими сценами, из-за чего некоторые зрители во время сеанса демонстративно покидали зал. Первым, минут через пятнадцать после начала, ушел Ибрахим со своей семьей. Он просто встал, и за ним сразу последовали жена и Ясмина, еще до того, как раздалось его решительно-мрачное:
– Уходим!
Еще кое-кто покинул зал чуть позже, ужасаясь и возмущаясь неприличными сценами. Правда, уже после того, как с большим вниманием просмотрел их, как, например, Невайда Элодия. Которая, правда, из-за сдавленного горла ничего не сказала. Просто исчезла, прошуршав, как куропатка на краю поля.
Некоторые все ждали и ждали, а потом потеряли терпение, разочарованные тем, что «мало действия», нет стрельбы и погонь – одним словом, что фильм совсем не увлекательный. Одновременно, хотя и не сговариваясь, ушли трое учащихся средней школы: Петрониевич, Ресавац и Станимирович.
Вечно печальный билетер кинотеатра «Сутьеска», старик Симонович, был даже вынужден несколько раз отодвигать темно-синий занавес и открывать дверь. В прежние «золотые времена» он, может быть, стал бы отговаривать зрителей, может быть, стал бы их убеждать:
– Подождите, подождите немного… Дальше все будет не так, как вам сейчас кажется, дальше фильм будет гораздо лучше…
Но в новые времена у него не было охоты уговаривать зрителей. Зачем брать на себя ответственность? Он устал от роли посредника между двумя мирами. Если бы он находился в зале, то, вероятно, просто пожал бы плечами. Хотите войти? Пожалуйста! Выйти? Пожалуйста! Кому какое дело?!
А так зрители выходили сами до тех пор, пока со своего постоянного места жительства, то есть из благоустроенного плаща «болонья», не подал голос Вейка:
– Ну сколько можно? Туда-сюда, туда-сюда… Хватит уже! Уймитесь! Такой сквозняк устроили, спасу нет!
Вдруг, где-то посередине сеанса, без всякого предупреждения, как будто его перекрыло что-то невидимое, луч света из каморки киномеханика дрогнул… И совсем исчез. Что-то затрещало. Потом поперхнулось. И под конец громыхнуло! Экран «Сутьески» тут же поблек. Потом посерел. Потом ударил яркий луч света. Проектор сейчас излучал одну только пустую белизну. Стали видны два пятна и три небрежно пришитые заплаты…
В первый момент эта остановка никого не удивила. Честно говоря, киномеханик Швабомонтаж годами мучился с давно отслужившей свой срок аппаратурой. Кроме того, всем было известно, что он нередко покидал свою комнатушку ради чашечки кофе и переглядываний с кассиршей Славицей. Сами по себе паузы, возникавшие, когда кинопленка рвалась или загоралась, были не так уж плохи, я использовал их для того, чтобы рассматривать шрамы и открытые раны на выпуклостях лепнины. Она всегда казалась мне частью чего-то неизмеримо большего, чего-то невероятно великого, и я никак не мог решить, то ли сожалеть о том, что нам здесь доступно так мало, то ли радоваться тому, что досталось хоть что-то вообще…
Пауза тем временем затягивалась, немногочисленные зрители заерзали в креслах. Раздался свист. Зазвучали возмущенные возгласы. Через пару минут поднялся настоящий гвалт, почти все что-нибудь выкрикивали, не особо выбирая выражения.
Даже Бодо проснулся, потянулся, снял дешевые солнечные очки, огляделся и принялся свистеть пронзительнее всех. Это он действительно умел. В два пальца.
В отличие от него, Вейка только лизнул и поднял вверх указательный палец и еще больше съежился:
– Я вам говорю, откуда-то тянет сквозняком. Да успокойтесь вы, люди божьи!
Драган, несмотря ни на что, продолжал «читать» для Гаги. Когда есть что пересказать, это плевое дело. А вот с такой ситуацией, когда ничего не происходит, справится не каждый:
– Сейчас он признается ей в любви. А она ответит ему тем же.
