А затем всё резко погрузилось в немую тишину. Близнец перестал двигаться.
Рассудок вновь отключился, зато тело наполнилось приливом свежих сил, и Илья рванул к выходу. Не чувствуя самого себя, парень, со свистом рассекая призрачный воздух на части, вылетел на улицу и с оглушительным хлопком ударил по двери, чтобы та наверняка плотно прижалась в проёме. Руки сами судорожно начали прощупывать чёрствую траву, ища хоть что-то, что смогло бы запереть люк. То, что смогло бы с лёгкостью заменить сломанный Селиваном замок. Кровь кипела в жилах бурлящим кипятком только от вида множества маленьких трупов, попадавшихся под руку… Ощущать, как пальцы нащупывают в дёрне разломанный на две части хребет было не самым приятным удовольствием, и Илья, стиснув зубы, едва сдерживался, чтобы не завизжать. Времени уже почти не оставалось, чтобы доделать затеянное.
Едва-едва нащупав в холодном царстве тьмы давно забытый Богом лом, смиренно стоявший возле стены дома, юноша кубарем понёсся запирать им люк. Просунув его в дверные петли, Илья проверил надёжность конструкции и с облегчённым выдохом, наконец освобождая лёгкие от постоянного напряжения и всего накопившегося ужаса, опёрся о ствол дерева. Впервые Илья испытал удовольствие от того, что сердце наконец забилось в привычном ритме, хоть тело и продолжало дрожать от нагрузки.
Послышались яростные крики монстра. Они окатили весь дом, словно нежданные раскаты грома, громадной волной захлёбывая тишину. Затем к этой пронзающей симфонии добавились хриплые ноты ударов о железный люк и тщетные попытки выбраться наружу, звучащие не как холодный металл, о который стучит мученик, а как хрупкий чистый хрусталь, разбивающийся о пороки людей. Получившийся реквием окутывал округу и начал свою исповедь о том, как вольное чудище было заперто обычным мальчишкой в тесной клетке без еды, воды и света… Песня окутывала округу ледяным сумраком, растягивалась, переливалась под начавшимся дождём и играла всеми оттенками навивающейся грусти. Слезинки неба ритмично стучали о дверь, звонко ударяясь о железо. В какой-то момент время будто заблудилось в сетях непробудного сна, и все остальные предметы, стоявшие рядом, испарились, как миражи: и дом, и музыка, и весь мир. Только протяжный вой и удары по двери продолжали отдавать целомудренную мелодию, поблёскивая тёмными нотами в разрушавшейся вселенной. Вокруг не было ничего, кроме получившейся симфонии… В музыке иногда слышался едва уловимый детский наивный смех и приятный голос Селивана, который словно протянул брату руку из прошлого, навеки рассыпавшегося песчаным замком в сладкой дрёме. В лицо подул свежий летний ветерок, который, подхватив Илью, унёс его совершенно в другое место, где было хорошо, легко дышалось. Гнев сменился на жалобное лелеяние, и реквием стал звучать с каждой минутой всё тише и тише, пока монстр полностью не истратил свои силы. Песня оборвалась резко и неожиданно. Словно хотела донести о том, что именно смертью закончилась печальная баллада двух братьев. Илье в тот миг показалась, что этот реквием был самым прекрасным, что он только слышал…
— Я запер своего родного брата…
Собственный голос казался каким-то чужим… потусторонним. Таким повзрослевшим и серьёзным… Илья провёл дрожащими пальцами по холодной щеке, стирая с себя бисер капель. Это были не слёзы, а всего лишь бездушные осадки неба. Хоть в глазах и щипало, но настоящие слёзы были полностью выплаканы из-за обычного страха. Животным инстинктом, жаждой жить… теперь же это звериное качество заменилось на людской страх — перед будущим, перед жизнями остальных. Родители умерли, теперь их ждал детский дом и новая жизнь… Вот только Селиван был заперт здесь, привязан к этому дому, и Илья уже прекрасно знал, что никогда не осмелится открыть дверь, чтобы выпустить его… Не потому, что парень боялся за свою жизнь, а потому, что понимал, что в таком состоянии брат натворит много ужасных вещей, и его возненавидят за ни за что. Его захотят уничтожить как дикого зверя, не видя в нём несчастного мальчика, каким он являлся. Пока вторая половина сердца юноши была заперта в подвале — он никогда не уйдёт отсюда.
Илья подполз к двери. Уши резала убитая тишина, и парень всё бы отдал, лишь бы только Селиван вновь начал яростно стучать и выть раненым зверем.
— Вань… — хрипло прошептал парень, усаживаясь возле двери. — Ваня…
Рука сама потянулась к лому, державшему дверь закрытой. Но, прикоснувшись к безжизненному железу, одарившему с ног до головы парня своим безысходным холодом, Илья отпрянул. Откроет дверь — его разорвут на кусочки. Если же он будет продолжать держать её закрытой — разорвётся на кусочки утомлённая горем душа. Этот подвал был самым отвратительным местом… он был настолько мал, что жить в нём было просто невозможно. «Должен держать родного брата… там…» — Мелкая дрожь охватывала всё тело только от ужасающей мысли.
— Я пойду поищу тебе поесть… — наконец прохрипел Илья, вставая на дрожащие ватные ноги. — Я быстро… о-обещаю…
