Маша, которая, кажется, вообще не умела рисовать, должна была окончить техникум и работать секретаршей у какого-нибудь начальничка, на самом деле учила детей в художественной школе и писала картины.
Я успела порадоваться за Машу и тут же вспомнила, что она умерла.
В одном-единственном альбоме с фотографиями на странице я все-таки нашла фото Кирюши, а еще, к своему ужасу, наше с Машей оцифрованное фото из девятого класса. На нем мы лежали на полу Машиной комнаты: Маша получилась хорошо – смотрела прямо в камеру и таинственно улыбалась, а я пялилась непонятно куда и ржала как конь. Отмечать меня на фото Маша не стала.
Я эгоистично подумала, что, наверное, мы могли бы дружить до сих пор, если бы я когда-то не придумала Маше жизнь, не соответствующую моим представлениям о прекрасном.
– Ну что ж я такая тупая, – сказала вслух любимую с недавних пор фразу, в основном для того, чтобы противопоставить хоть что-то подступающей ко мне плаксивой жалости.
Моя комната выглядела так, как будто я действительно очень тупая: мне тридцать пять, и я до сих пор живу с матерью, сплю на панцирной кровати с прожженной дырой в покрывале, мать спит на соседней, и по ночам я слышу, как она ворочается и охает, по всей квартире у нас расставлены ведра, в которые капает вода, а Маша сидит в подвале и с потолка у нее тоже капает вода, как-кап – прямо на журнал «Лиза».
«Да я вообще о ней все это время не вспоминала», – злюсь я и лезу в гугл-карты смотреть на Машин дом и художественную школу, где она работала. Карта отправила меня в Дивногорск 2013 года, в этом Дивногорске и Маша, и отец были еще живы.
Чем в 2013-м могла заниматься Маша? Я стала считать годы с момента выпуска из школы.
Прошло восемь лет, в университете она не училась или не захотела сообщать об этом «ВКонтакте», значит, она должна была окончить Дивногорское училище, специальность «художник-мастер» – других вариантов здесь не было. Да как она вообще научилась рисовать? А может, всегда умела, просто мне ничего не показывала, не умела перебить поток моих вечных рассказов и идей для всего на свете.
Я ходила вокруг художественной школы, где все еще живая Маша учила детей рисовать. Это был май, но на горах лежали остатки снега. Может быть, их они и рисовали? Хотя вряд ли, скорее, горшки и подгнившие яблоки, укутанные цветными тканями. В детстве я тоже ходила в эту художку и обожала свою преподавательницу живописи. Что-то мне подсказывало, что дети тоже обожали Машу, прямо сейчас она склонялась над чьим-нибудь мольбертом, проводила уверенную линию кистью, заставляла неживое яблоко мигом ожить.
Приближая двери и окна, я отчаянно тыкала в них мышкой, но зайти, конечно, не могла. Это казалось мне странным, хотя и в реальности ты не можешь просто так забраться в чужой дом, но мне хотелось верить, что для прошлого должны работать какие-то другие законы. Хотелось верить, что в Дивногорске 2013 года можно ходить сквозь стены и встречать тех, кого уже нет в живых.
Продолжаю топтаться на месте. У входа в художку торчат камни, как будто имитирующие большие взрослые горы, виднеющиеся прямо за ними. Школа находится на самом въезде в город, недалеко от Жарков. Наверняка Маша иногда ходила через парк домой. Я пошла предполагаемым Машиным путем, то и дело встречая людей с размытыми лицами. Они выглядели совсем не так, как люди на обычных фотографиях, и даже не так, как люди, которые не знают, что их снимают. Они выглядели так, как будто здесь их вообще быть не должно. Может быть, гугл-карта Дивногорска отфильтровывает ничем не примечательных сухопутных горожан и показывает только тех, кто пришел из-под воды или умер?
Эта теория кажется мне красивой, и я начинаю целенаправленно выискивать людей на карте города. Я могла бы наткнуться и на саму Машу, если бы в тот день она попала в камеру, но я сомневаюсь, что смогла бы узнать ее тело без лица.
Пока я иду к Машиному дому, встречаю мужчину с девочкой в красных сапогах, старуху в платке с огромным голубым пакетом, женщину в розовом пальто, подозрительно похожую на Долорес Амбридж, девушку с длинными светлыми волосами и спортивной сумкой. Затертые лица делали их всех похожими на жертв какой-то страшной трагедии, следы которой нужно продемонстрировать, но не слишком подробно.
Проводив невидимую Машу до дома, я решила дойти до собственного, а потом до Слаломной горы. Прямо перед поворотом к горе, у медицинского училища, я увидела, что на меня идет безлицая фигура человека. Она была невысокой и жилистой и какой-то знакомой, я потянула стрелку на себя и приблизилась. Это была не Маша, это был мой отец.
Его фигуру, в отличие от Машиной, я могла узнать без проблем. Расставленные в стороны длинные руки с огромными ладонями, странный наклон тела вперед, будто он что-то вынюхивает. При ходьбе отец всегда сильно размахивал руками и беспрестанно вертел головой во все стороны, как будто ждал нападения. Его манера ходить была настолько странной, что даже издалека, еще не видя лица и одежды, можно было понять, что это он.
