Одежду отца я тоже узнала: эту серую куртку и потрескавшуюся черную кожаную кепку видела в его шкафу всего несколько часов назад.
Отец влез на карту Дивногорска 2013 года так же неожиданно и неприятно, как всегда влезал в мою жизнь. Я почувствовала, как медленно и неконтролируемо стыд заползает в меня через экран, будто там, на карте, прямо у размытого лица отца, появилось облачко, как в комиксах, а в нем вместо приветствия: «Олеся-Олесик, твоя пизда как персик».
Раньше, чтобы контролировать меня, отец использовал страх, но страх работал только до моих лет тринадцати, когда я поняла, что можно защищаться не только руками, а хватать, например, ножи или ножницы. Еще я поняла, что отца можно пугать ментами, их он почему-то сильно боялся.
Стыд в этом смысле оказался более жизнеспособным. Простым и человеческим.
Всего одна фраза одноклассницы: «Твой батя сегодня в школу заходил» – способна была заставить оцепенеть. Еще были слова исторички: «Кира, твой отец на собрании критиковал учебник истории, может быть, он будет вас учить?» – и фразы других одноклассниц: «Мне твой отец велел косичку заплести и не ходить как лахудра, он что, ебанутый?»
Еще были слова, которые отец говорил только мне, но я была такой маленькой, что ничего не запомнила, хотя запомнить наверняка стоило.
Отец каким-то одному ему известным способом нащупал ту единственную нить, которая могла бы нас с ним связать, и запустил ее мне под кожу. Иногда стыд появлялся даже раньше, чем сама фигура отца или напоминание о нем. Отцу даже необязательно было быть живым, чтобы мне было стыдно.
Я взяла отцовский блокнот со стихами, сфотографировала одну страницу и отправила сестре. Пусть ей тоже побудет стыдно.
Сестра прочитала сообщение только через час. Ответила еще через два: «Фу!» и «Я к вам вечером зайду». Меня здорово взбесило это «Фу», потому что «Фу» – это наступить в собачьи какашки или услышать какие-то неприятные сплетни о том, кто тебе нравился. А то, что отправила сестре я, было, на мой взгляд, достойно совсем другой реакции.
– Надеюсь, ты маме это не показывала, – начала сестра, как только прикрыла дверь в комнату.
Мама сидела в соседней и смотрела телевизор. Еще пять лет назад я заметила, что почти каждый вечер она стала усаживаться перед ним и смотреть вечерние новости. Раньше новости ее не интересовали, их смотрел только отец. Сейчас к уже обязательным новостям добавился еще и сериал про любовный треугольник, благородных бандитов или семейные разборки времен брежневского застоя.
– Нет, не показывала, но, может, ей стоило бы узнать, с кем она все это время жила.
– А ты думаешь, она не знала, с кем жила?
– То есть, по-твоему, она это читала? И такая – ок, отлично получается! Давай, пиши еще.
– Я этого не говорила. Дай блокнот посмотреть, кстати.
Я протянула сестре блокнот со стихами, она быстро полистала его, сделала брезгливое выражение лица и сказала:
– Ну, знаешь, мы всегда понимали, что он человек своеобразный.
– Своеобразный? – Я не поверила своим ушам. – Своеобразный – это тот, который зимой в футболке ходит, а он… – я запнулась, подбирая слово, – просто конченый урод. Такое только подростки могут писать, чтобы кого-то эпатировать, а если это пишут взрослые люди в тетрадочку и хранят ее, то я даже не знаю.
– А чего ты так бесишься-то? Ну писал и писал.
– Странно, что ты не бесишься.
– Пфф.
Меня действительно бесит равнодушие сестры, но не к тому, что отец оказался еще хуже, чем мы думали, а кое к чему другому. К тому, что даже сейчас ни она, ни мать не хотят признать, что он был не каким-то чудаковатым типом, разводившим куриц на балконе, а настоящим чудовищем.
– Я покажу блокнот маме!
– Не смей!
– Покажу.
Мне кажется, что мы начали препираться как в детстве, только причина теперь не в том, что кто-то посадил пятно на белую блузку.
– Ну и чего ты этим добьешься? – устало спрашивает сестра. – Ничего от этого не изменится, только маму расстроишь. Ты каждый раз приезжаешь и лезешь ко всем со своим вечным недовольством, ждешь, что все изменятся, станут такими, какими ты хочешь их видеть. Но мы не меняемся.
– Да уж, это я вижу, – огрызнулась я.
– Мы не заканчивали никаких элитных университетов…
«О-о, начинается», – подумала я. У меня было правило – не сравнивать нас и наши жизни, по крайней мере вслух, но сестра никогда не скупилась на сравнения. И у нее всегда выходило так, будто я родилась у пары олигархов, которые одарили меня какими-то невероятными возможностями, а не в той же самой семье, что и она.
– Не работаем на каких-то суперинтересных работах… – не обращая на меня внимания, продолжила сестра. Мне стало казаться, что она говорит сама с собой.
– Почему ты все время говоришь «мы»? Кто такие «мы»? – спросила ее я.
– Я и родители, конечно.
– А при чем тут родители? Они вообще жили совсем в другое время и при других обстоятельствах. Почему ты не говоришь только за себя?
– А я тебе скажу, при чем тут родители! – Сестра явно начала злиться больше, чем ей бы хотелось. – Ты же из них всю жизнь деньги тянула на эти свои университеты!
