В это же время он сошелся еще с одной женщиной, которую я никогда не видела, потому что перестала общаться с ним, – о ней мне рассказала сестра. У женщины был сын с инвалидностью, так что уделять должное время заботе о бытовых нуждах отца у нее не получалось, и ему это, конечно, не понравилось.
Возможно, расческа, показавшаяся мне чужеродной, принадлежала одной из этих женщин, которых отец всегда представлял нам «тетями», или еще какой-нибудь «тете», нам неизвестной. Я вытерла руки о джинсы, побрезговав отцовским полотенцем, и вышла из ванной без ванны.
Я злилась, потому что было неприятно признаваться себе в том, что хотела найти что-то в вещах отца, но ничего не нашла. Это что-то должно было быть большим и ужасным, вроде мумифицированного трупа кота в шкафу или коллекции какого-нибудь чудовищного домашнего порно. Вот это я могла бы принести сестре и матери в качестве доказательства своей правоты, на это невозможно было бы сказать «не выдумывай».
Я еще раз окинула комнату взглядом: стол, шкаф, диван, стул, холодильник, плитка – все это было большим и понятным, делило пространство на части, создавая укромные углы, в которых можно порыться в поисках спрятанного. Но что, если отец ничего и не прятал? Блокнот ведь тоже лежал не под диваном и не в бачке унитаза, а всего лишь в шкафу, среди других обычных вещей. Возможно, я неправильно смотрю – ищу что-то скрытое, вместо того чтобы смотреть на то, что прямо на виду. На виду, как папины подарки, на которые можно смотреть, но лучше не трогать.
Разглядывая комнату, я вспомнила игру, в которую отец играл со мной и сестрой. Она называлась «Папины подарки» и до восьми лет казалась мне абсолютно нормальной.
Правила игры были простыми: отец покупал что-то вкусное, например печенье, конфеты или пряники, и прятал где-нибудь в квартире, а мы с сестрой должны были искать, ориентируясь на подсказки отца. Мы могли по часу ползать друг за другом по комнатам, заглядывая под кровати, столы и стулья, искать еду в обуви, на балконе и даже в туалете. Отец посмеивался, глядя на наши старания.
Иногда правила усложнялись и нам нельзя было использовать никакие дополнительные предметы, чтобы добраться до сладостей. Отец мог положить пачку печенья на шкаф так, чтобы мы могли его видеть, но не могли до него добраться, потому что стул брать было строго запрещено. Печенье продолжало лежать вне зоны нашей детской досягаемости, а мы с сестрой торчали под шкафом, не зная, как нам быть. Отец смотрел на нас и ухмылялся.
«Не доросли еще, значит, до печенья», – говорил он.
Однажды отец поставил на шкаф банку вареной сгущенки. Она была уже открыта, вчера мама намазала ее на хлеб, и мы с сестрой знали, что она очень вкусная. В девяностые мы не голодали, но такие необязательные продукты, как сгущенка, печенье и газировка, появлялись в нашем доме редко. Когда мы с сестрой съели по паре бутербродов, отец убрал банку со стола и сказал, что на сегодня хватит. На следующий день сгущенка на столе не появилась. Пока мать была на работе, отец спрятал ее и заставил нас искать.
Банка нашлась на шкафу. Ни я, ни сестра так и не смогли до нее добраться.
Сестра вскоре забыла про этот недоступный десерт, у нее нашлись дела поинтереснее, но у восьмилетней меня были другие приоритеты: я видела, что сгущенка по-прежнему стоит на краю шкафа. Отец как будто специально поставил ее так, чтобы было видно.
Улучив момент, когда дома никого не было, я взяла себе в помощники стул и чайную ложку. Дотянувшись до сгущенки, съела ровно четыре ложки, так и стоя прямо на стуле у шкафа. Потом я поставила банку на место, помыла ложку и, довольная, что провела отца, отправилась делать уроки.
Но отца было не провести, ведь он специально оставил банку на видном месте, ожидая, что я в нее залезу. Не знаю, измерял ли он количество исчезнувшей сгущенки или я просто поставила банку как-то неправильно, но он обо всем догадался. Вечером на его лице появилось выражение, которое не предвещало ничего хорошего.
– А не двигала ли ты сегодня стул к шкафу? – начал издалека отец.
Его глаза блестели, а рот дергался от плохо контролируемого возбуждения. Он уже знал, что я сделала, но ему нравилось проводить этот допрос с пристрастием.
– Нет, – ответила я.
Я еще не поняла, что отцу всегда лучше говорить только правду. Врать правдоподобно я тоже еще не научилась.
– Может, ты и сгущенку не ела?
– Не ела.
– Не смей врать отцу.
– Я не вру, – продолжала безнадежно настаивать я.
Отец подошел ко мне вплотную.
– Знаешь, кто ты? – Отец взял меня указательным пальцем за подбородок и потянул к себе. – Ты – маленькая дрянь и воровка.
– Я ничего не крала! – возмутилась я.
– Ты – воровка, – снова повторил он. – Не смей перечить отцу! – Он размахнулся и ударил меня ладонью по уху. Для взрослого человека такой удар был бы, скорее всего, несильным, но я не смогла устоять на ногах, отлетела к шкафу и ударилась о него головой.
