Подождав, пока я немного успокоюсь, отец потребовал, чтобы я перед ним извинилась за то, что пыталась обмануть его и украла сгущенку. Извиняться я не стала, поэтому он отправил меня в угол, лицом к стене, и я стояла там до прихода мамы.
Самое смешное то, что спустя пять лет, когда мне было тринадцать и никакие сладости и «игры» меня уже не интересовали, отец попытался проделать все то же самое. Он предложил мне поискать в квартире шоколадные вафли. Вот тогда я подумала, что отец окончательно ебанулся. Для него не было никакой разницы между семи-восьмилетним ребенком и тринадцатилетним подростком. Сейчас я бы, скорее, сказала, что им двигало дикое желание контроля, он пытался получить его привычным способом, но, увы, обстоятельства изменились. Я начала догадываться, что в борьбе с отцом время на моей стороне: я росла и менялась, отец оставался прежним.
После этих воспоминаний я почувствовала, как меняется мой взгляд: из немного расфокусированного и охватывающего все разом он стал прицельным и хирургическим. Ладони заледенели, так что, проведя рукой по шее, чтобы убрать волосы, я вздрогнула, как от чужого неприятного прикосновения. Мой взгляд стал чужим неприятным прикосновением, впивающимся в маленькие вещи. Я дотронулась до календаря за 2021 год на стене и увидела, что его страницы в правом верхнем углу скреплены металлической заколкой-невидимкой с тремя прозрачными бусинами. Я потрогала заколку, показалось, что она теплее моих пальцев. Я перевела взгляд на небольшой флаг с Лениным, висевший над диваном. Он весь был обколот значками с надписями «КПРФ», «Единая Россия», «СССР». Среди значков, как какой-то нездешний цветок, торчала крошечная брошка в виде розочки.
Я почувствовала себя помешанной. Таким мне казался мой пес Фарго, когда он брал след на улице и ему было плевать и на мои команды, и на других собак, и на все вокруг. Он чувствовал что-то, чего я не могла ни заметить, ни почувствовать, бежал целеустремленно, но непонятно куда. Мне казалось, что вещи отца начали говорить со мной, прямо как обоссанные углы говорили с Фарго.
Наверное, вещи даже не говорили, а орали. Со стены над диваном на меня орал светильник. Среди многочисленных пластмассовых висюлек я увидела брелок в виде торта, висящий на крючке вместо одной из них. У отца никогда не было брелоков для ключей, а если бы были, то он, скорее, выбрал бы что-нибудь типа серпа и молота.
Рассмотрев брелок, я пошла на крик стола, на котором отец хранил немногочисленную посуду, чай в пакетиках и сахар. Тут же, на столе, лежали ножницы, мотки черных и коричневых ниток и игольница. Среди иголок была намотана какая-то цепочка с подвеской, они пришпиливали ее к подушечке, удерживали на месте и делали почти незаметной среди своего серебристого частокола. Я попыталась вспомнить, умел ли отец пришивать пуговицы и зашивать что-либо, и тут же вспомнила про чудовищные болоньевые заплатки, которые он соорудил на моих носках однажды, когда мама лежала в больнице. Значит, иголками он пользоваться умел, решила я и повернула игольницу, чтобы рассмотреть подвеску на цепочке.
Подвеска оказалась в виде морского конька с блестящей бусинкой-глазом. Морские коньки всегда казались мне идеальными по форме, как ожившее золотое сечение, красивыми и жуткими одновременно. Именно поэтому восемнадцать лет назад я подарила цепочку с морским коньком Маше на день рождения. Точно такую же цепочку.
У меня хорошая память, но я не стала бы на нее так отчаянно полагаться, если бы вчера вечером не разглядывала фотографии Маши, на которых видела эту же самую подвеску. Меня поразило, что она все еще висела на шее даже взрослой Маши – на некоторых фотографиях, сделанных не так уж давно. Маше она, видимо, нравилась, раз та носила ее так долго. Значит, когда-то давно я угадала с подарком.
То, что это именно мой подарок вернулся ко мне, до меня дошло сразу. Еще дошло, что все эти странные маленькие вещи тоже были подарками, которые отец делал сам себе на долгую-долгую память.
Я открыла принесенный с собой отцовский блокнот и не удивилась, когда нашла там имя Маша.
Я быстро пошла в ванную, и меня вырвало. Смывая блевотину, я подумала о том, что хорошо, что у отца хотя бы был унитаз.
Я шла вниз к Енисею. С улицы Чкалова – на 30 лет Победы, дальше – на Бочкина, Комсомольскую и Набережную. Енисей поднимался в обратном направлении. Дивногорск накрывало водой.
Какой смысл от нее теперь убегать? Мне-то уж точно – никакого.
