Толкнув дверцу, я вышла. Темный туалет показался мне практически сияющим, свет от фонаря бил в окно, у окна стояли две девочки лет тринадцати, еще одна терла подол танцевальной юбки в раковине. На девочках были костюмы для народного танца, а на ногах – чешки. Увидев меня, они ойкнули. Мои утопленницы оказались из вокально-танцевального кружка.
– Мы вас не напугали? – ухмыляясь, спросила одна из них.
– Немного, – ответила я.
– Народные запевы – они такие, – ответили девочки и засмеялись. – Извините, если что.
Следуя Митиному совету, я решила обратиться за помощью, но не стала мелочиться и вместо психотерапевта отправилась сразу к психиатру.
Мне пришлось вернуться в Дивногорск к матери, и сначала мне хотелось просто умереть. Сил при этом было так много, что я могла бы ходить на голове. Вместо этого я много плакала и время от времени крушила свою комнату – мне казалось, я имею на это право, ведь это мои, а не чужие вещи.
Иногда мне становилось настолько плохо, что я просила мать помочь мне как-нибудь, надеясь на ее опыт. «Мама, что мне делать?» – спрашивала я. «Понятия не имею», – отвечала мать. В том, что она говорила, не было никакой специальной жестокости, мать была бы рада сказать мне какие-то умные ободряющие слова, но у нее таких слов не было.
Однажды мать предложила сходить в церковь.
– Зачем? – удивилась я.
– Я на днях смотрела фильм «Остров» по телевизору, – начала мать. – И там девушка вот точно как ты себя вела.
Мне захотелось спросить, как же именно она себя вела, но я не стала.
– Так вот, ее отвезли к священнику, и он сказал, что ничем она не больна, а одержима бесами.
– Ты правда думаешь, что я одержима бесами? – не веря своим ушам, спросила я.
– Ну… – мать замялась. – Не то чтобы бесами, но какими-то внутренними сущностями, понимаешь? Думаю, священник и правда мог бы помочь.
После этого разговора помощи у матери я больше не искала.
Неделя за неделей я продолжала ненавидеть себя и кромсать руки и ноги, чтобы как-то справиться с внутренней болью. Во время моего очередного приступа агрессии по отношению к себе и к комнате мать заявила, что ей это надоело и если я не успокоюсь, то она вызовет бригаду из психушки.
Не знаю, собиралась ли мать выполнять свою угрозу или просто хотела меня напугать, но напугать у нее получилось. Закрытые учреждения и пространства, из которых нельзя выйти, всегда были моим главным страхом.
Я обдумала слова матери и решила, что одно дело, когда тебя скручивают санитары и насильно везут в дурку, и совсем другое – если ты придешь туда сам. Я решила прийти сама.
О том, что кроме дурки существуют какие-то менее радикальные варианты, ни я, ни мать тогда не знали.
Я записалась к психиатру в местную поликлинику и пошла туда через два дня. Глядя на меня, психиатр качала головой и повторяла: «Тяжелый депрессивный эпизод».
– Ручки, смотрю, порезаны, – будничным тоном сказала она, несмотря на то что я надела свитер с длинными рукавами и то и дело натягивала их на ладони.
Казалось, психиатр может видеть прямо сквозь одежду.
– Мысли о смерти? – поинтересовалась она.
Мыслей о смерти у меня нашлось предостаточно, отпираться было бесполезно. Я почти не могла говорить и только плакала. Врач сказала, что мне нужна госпитализация. Попутно она прорекламировала мне нашу единственную психбольницу, сказав, что там не так уж и плохо и что нормальные люди там тоже лечатся.
– Нормальные – это такие, как я? – недоверчиво спросила я. Нормальной я себе не казалась.
– Ну да, – ответила психиатр. – Всякие ситуации в жизни бывают, иногда люди с ними просто не справляются и им нужна помощь.
От слова «помощь», сказанного с такой уверенностью, веяло почти что волшебством. Решив, что это именно то, что мне нужно, я взяла направление.
– Позвоню коллеге, она там завотделением, – продолжила врач, – предупрежу ее о вас.
Через неделю мы с матерью поехали на электричке в поселок Овсянка, где находилась психбольница. Несмотря на весь пласт просмотренных фильмов про психушки, я не боялась, что меня будут лечить электрошоком или привязывать к кровати. Когда я увидела деревянные бараки больницы недалеко от берега Енисея, я поняла, что бояться стоило совсем других вещей.
На КПП нас встретила врач, о чем-то пообщалась с матерью, забрала мой паспорт. Я не очень внимательно наблюдала за ними, потому что увидела большую лохматую собаку, сидевшую у ворот в будке. Казалось, что психушку должен охранять как минимум цербер, но этот пес выглядел меланхоличным и равнодушным. «Может быть, у него тоже депрессия», – подумала я.
Когда врач уводила меня за ворота, сцапав мои вещи для проверки, я обернулась и посмотрела на мать.
Мама плакала, как будто это она смотрела фильмы про карательную психиатрию. Мне же казалось, что я приехала в какой-то не очень гостеприимный летний лагерь.
