Ярость, копившаяся во мне все эти месяцы – хотя, если быть честной, долгие годы, – прорвалась наружу. Не зная, как ее вообще можно вытерпеть, я принялась крушить Митину коллекцию курительных трубок – у него их было штук двести. К моменту, когда он вернулся домой, мне удалось уничтожить примерно половину.
– Ты совсем ебанулась?! – были первые слова, которые я услышала.
Были еще какие-то слова и объяснения, но все они пролетали мимо, моя ярость давила их. Давила она и меня, требовала не быть жалкой, не быть жертвой, не быть похожей на безропотно все сносившую мать.
– Ты смеялся надо мной вместе с другими людьми! – не переставала повторять я свое зловещее заклинание. – Как ты мог обсуждать меня с другими?! Ну серьезно – как?
Митя носился по квартире, собирая свои драгоценные трубки по частям, и дико матерился. Казалось, он вообще перестал обращать на меня внимание. Его интересовали только последствия, но совершенно не интересовали причины, и это злило меня еще больше.
– То есть это я тебя до такого довел?! Ты серьезно говоришь, что это я виноват?! – неожиданно выплюнул он в мою сторону.
– Да, – нисколько не сомневаясь, ответила я.
– Да ты просто охренела! Ты больная! Как тебе вообще…
Я смотрела на Митю и не могла перестать представлять, как он ржет надо мной с тетками с работы, а потом приходит домой и как ни в чем не бывало говорит: «Привет, радость».
– Мне хочется тебя ударить. – Сначала я испугалась, что сказала это вслух, но, пока я смотрела, как Митя смеется надо мной, страх улетучился.
– Ну давай, ударь, – истерично и недобро смеялся он. – Чего еще от тебя ждать-то?
Я знала, что моим рукам доверия нет – они слабые, и складывать пальцы в кулак правильно я так и не научилась, поэтому взяла со стола кружку и ударила Митю по голове. Митя этого явно не ожидал, он смотрел на кружку стеклянным непонимающим взглядом, как на голубя, который пролетает слишком близко, но точно не замышляет против него никакого зла.
Митя застонал и почему-то не толкнул меня, а стал закрывать голову обеими руками и пятиться к стене. Он выглядел затравленным и жалким. Жалкость другого человека не уняла мою агрессию, а разозлила еще больше, и я ударила еще раз.
– Не бей меня. – В его голосе звучали не ярость и непонимание – почему с ним так, как вообще с ним можно так, – а какое-то смирение и беспомощность. Митя просил, а не требовал. Он просил не бить его, вместо того чтобы ударить в ответ. Я не могла понять этого.
На голове Мити появилась кровь, и вот тут я испугалась.
Это был страх не за другого, а за себя: я подумала (именно подумала, а не почувствовала), что сделала что-то плохое и из этого плохого мне теперь придется выпутываться слишком долго – возможно, всю оставшуюся жизнь. «А что, если он захочет вызвать ментов? Что тогда со мной будет?»
Но ментов Митя, конечно, не вызвал, ведь быть побитым женщиной стыдно, быть побитым вообще стыдно.
Слезы стали честным телесным ужасом от того, что я сотворила. Пока мои мысли блуждали по кошмарным лабиринтам причинно-следственных связей, пытаясь найти хоть какое-то оправдание моему поступку, тело тряслось и скулило, будто ему передались чужая боль и обида.
– Митя, – сказала я и не узнала своего голоса. Он сидел на полу и поддерживал рукой окровавленную голову. – Митя, я сейчас вызову скорую.
– Не надо, – ответил он. – Просто съебись отсюда на хрен, пожалуйста.
– Прости меня, я не хотела, я правда не хотела. Я не понимаю, как вообще… – залепетала я, отчаянно стараясь верить в то, что говорю.
– Ты можешь просто уехать? Я не хочу с тобой оставаться в одной квартире.
– Прости меня.
– Просто съебись.
Съебываться я, конечно, никуда не собиралась. Я принесла Мите антисептик и бинты, помогла обработать рану (к счастью, она оказалась неглубокой), а потом закрылась в своей комнате, как будто это мне что-то угрожало.
Среди ночи я встала, пошла на кухню и взяла нож. Вернувшись в комнату, я принялась резать ногу выше колена, я знала, что заслуживаю наказания, а еще знала, что не могу терпеть внутреннюю боль, – боль внешняя должна была каким-то образом успокоить меня, хоть на какое-то время примирить с самой собой.
Я лежала в темноте, пачкая пододеяльник кровью, и прислушивалась к Митиному храпу. Храп был обычный, такой же, как и всегда. «Может, и все станет таким же, как всегда, когда пройдет немного времени», – успокаивала я себя.
Утром я ушла в университет, а когда я вернулась, Мити дома не было. Он оставил записку, что уехал в командировку и что у меня есть две недели, чтобы освободить его квартиру. Еще он оставил мне пять тысяч с припиской: «На психотерапевта».
Вода из крана все лилась и лилась. Казалось, те, кто ждал меня под дверью, решили просто затопить туалет. Петь они прекратили, а я почувствовала себя такой тварью, что мне стало абсолютно все равно, что со мной произойдет, когда я открою эту дверь. Я была настоящей дочерью своего отца, а значит, заслуживала любого наказания.
