Я не сразу поняла, что в туалет кто-то зашел. Я была готова к тому, что кто-то откроет дверь с ноги с диким гоготом, но не к тому, что невидимый мне человек проскользнет незаметно и практически беззвучно. В туалете стояла тишина, но вместе с тем отчетливо слышалось чужое дыхание и легкие, как будто босиком, шаги. Шаги не одной, а двух или трех пар ног. «Мужчины или женщины?» – подумала я, готовясь громыхнуть дверью как можно сильнее и агрессивнее.
Услышав женские голоса, я застыла и поняла, что из этой кабинки я точно не выйду.
Из разговора я не понимала ни слова, но не потому, что говорили тихо, а потому, что говорили на незнакомом мне языке. Да это был и не язык, а чередование клокочущих и протяжных звуков, сливающихся в какое-то странное пение. Пение было плаксивым и требовательным. Казалось, поющие требовали чего-то именно от меня. Стало страшно и стыдно одновременно. Кто они, тихо бродящие за закрытой дверью: девочки, девушки, женщины или утопленницы отца, явившиеся за мной, чтобы поговорить как девчонка с девчонкой, а потом утянуть под воду?
Я услышала, как открыли кран, и стыд начал подниматься холодной и какой-то маслянистой водой. Он трогал щиколотки, колени, живот, подступал к горлу. Стыд ограничивал и сужал пространство вокруг, фокусировал мой взгляд, заставлял смотреть туда, куда я обычно старалась не смотреть.
Дмитрий Михайлович преподавал у меня на журфаке. Но дома его можно было называть просто Митей или, ласково, – стариканом. На самом деле Митя был старше меня всего на пять лет, приглашенный преподаватель-практик на полставке и мой любимый человек. Мы начали жить вместе, когда я училась на втором курсе и Митины семинары у нашей группы уже закончились. Вскоре Митя вообще уволился из университета, объяснив свое решение тем, что его бесят тупые студенты и студентки. Тем не менее мы не афишировали наши отношения, чтобы у меня не возникло проблем в университете, а проблемы возникнуть могли, потому что Митя успел перессориться с половиной кафедры.
Митя считал, что я умна, но недостаточно хорошо образованна, поэтому постоянно подкидывал мне дополнительную литературу по истории, философии, антропологии, книги постмодернистских авторов, фильмы Питера Гринуэя и Дарио Ардженто, а в особо удачные дни – работы по христианской эсхатологии. Я же считала, что Митя – жирный, и подкидывала ему диеты и комплексы упражнений. Мы часто шутили, что если сложить наши старания воедино, то у нас получается позаботиться и о душе, и о теле.
Митина забота была особенно трогательной: на ночь он всегда читал мне вслух, пока я не засыпала, сам Митя ложился гораздо позже и вообще спал в другой комнате, так как чудовищно храпел. Еще Митя часто звонил мне с вопросами: в котором часу я приду из «школы» и что приготовить к моему приходу.
Со стороны можно было бы заподозрить Митю в абьюзе и страсти к контролю: преподаватель, студентка, дисбаланс власти и все такое, но ничего такого не было. В нашей паре абьюзером был явно не Митя.
Спустя год жизни в одной квартире я начала читать Митину переписку с его друзьями и коллегами. Особенно меня интересовала переписка со взрослыми женщинами, к которым я себя все еще отнести не могла. Я чувствовала себя маленькой, глупой и несостоятельной на фоне их интересных работ, жизненного опыта, путешествий и даже каких-то особенных взрослых проблем, которые со мной Митя никогда не обсуждал. Я злилась все больше, потому что моими проблемами были в основном зачеты и экзамены, слушать про которые Мите было явно менее интересно, чем про выборы мэра Красноярска и воспитание ребенка без отца.
«С хрена ли ему вообще такое пишут? – не одну неделю размышляла двадцатилетняя я. – Это что – намек?»
Через несколько недель я не выдержала и предъявила все свои претензии Мите. Он сказал, что «ничего такого» и что я вообще не имею права читать чужие сообщения. «Это подло, нормальные люди так не поступают», – оценил он мой поступок.
Мне очень хотелось быть нормальным человеком, поэтому я продержалась еще пару месяцев без этого факультативного чтения.
Когда я в очередной раз полезла в Митин ноутбук, то надеялась, что он установил пароль и что даже при всем желании смотреть на чужие разговоры мне больше не придется. Но пароль Митя не установил – может, ему претила сама мысль об установке паролей или он доверял мне, а может, ему просто было пофиг. Я, конечно, подумала, что просто пофиг.
Вернувшись к диалогу с матерью-одиночкой с Митиной работы, я принялась с упоением изучать его.
Увидев Митино сообщение о том, что он тоже в последнее время чувствует себя матерью-одиночкой, я, мягко говоря, охренела. Детей у Мити не было, а значит, он намекал на меня.
Он обсуждал меня с какой-то теткой с работы, выставлял капризной малолеткой и дурой. В голове крутилась и крутилась мысль, что Митя каким-то невероятным образом умудрился превратить меня в жертву, которой я никогда быть не хотела и больше всего боялась стать.
